Читаем Когда мое сердце станет одним из Тысячи онлайн бесплатно

Annotation

Животным просто: ешь, играй, спаривайся, выживай. Им не надо заботиться о квартплате, работе или странных, запутанных, смущающих чувствах. У Элви синдром Аспергера, но скоро она больше не будет иметь дело с докучливыми взрослыми из госопеки. Осталось дотянуть до совершеннолетия и все случайно не испортить. В идеале — найти друзей. Кого-то кроме однокрылого ястреба Шанса из зоопарка, где она работает. Однажды Элви встречает Стэнли, мальчика с хрупкими, как стекло, костями. Элви и Стэнли сближаются, но им придется многое преодолеть, чтобы стать счастливыми.

Дизайн обложки Оксаны Зморович

А. Дж. Стайгер

От автора

~

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

notes

1

2

3

4

5

6

7

А. Дж. Стайгер

Когда мое сердце станет одним из Тысячи

Для Джо

От автора

Впервые о мире «Обитателей холмов» я узнала в детстве благодаря мультфильму 1978 года, показавшему мне жестокость, надежду и красоту придуманной Ричардом Адамсом истории. Я моментально влюбилась в этот мир и его героев. Даже десятилетия спустя его влияние на меня кажется незыблемым.

Кролики по природе своей борцы за выживание. В мире хищников они приспосабливаются, сражаются, дерутся и упорствуют. Поодиночке они слабые и живут недолго, но как вид они сильны. Они олицетворяют волю к жизни — глубинный инстинкт, который горит в каждом создании этого мира.

Элви — тоже борец. Ее эмоциональная связь с кроликами — особенно с «Обитателями холмов» — и породила ее в моем сознании, и от нее я неизменно отталкивалась, раз за разом правя текст.

За это я бесконечно благодарна Ричарду Адамсу. Он ушел из жизни в 2016 году, но его наследие останется в поколениях. «Обитатели холмов» — гораздо больше, чем фантастический роман, это настоящий гимн жизни. Он напоминает нам о нашей глубинной и тесной связи с землей, с животными и друг с другом.

~

У кроликов период ухаживания и спаривания длится около тридцати-сорока секунд. Я не кролик, но если бы им была, моя жизнь стала бы проще во многих отношениях.

— Ты точно этого хочешь? — спрашивает Стэнли. — Знаешь, еще не поздно передумать.

Я дважды дергаю свою левую косичку:

— Если бы я не хотела, то не предложила бы.

Впрочем, я не думала, что он согласится.

Мы в номере мотеля со старым, дребезжащим обогревателем и репродукцией картины с ветряной мельницей. Стэнли сидит на краю кровати и беспокойно ерзает, прижав руки к коленям. Его костыль лежит рядом.

Я делаю несколько шагов ему навстречу. Он поднимает руки, затем замирает.

— Касаться нельзя, да?

— Нельзя, — отвечаю я. Так мы договорились: я его могу касаться, он меня — нет.

На шее у него пульсирует жилка, я насчитываю двадцать ударов за десять секунд. Сто двадцать ударов в минуту.

Все это, наверное, очень неожиданно. Технически это наше первое свидание, но я хочу попробовать, хотя бы разок. Все должно произойти инстинктивно. Все животные могут это делать, значит, и я смогу. Не настолько же я увечная.

Я медленно протягиваю руки и заключаю его ладонь в свои. Он издает звук, словно собираясь чихнуть, — такой резкий вдох. Я внимательно разглядываю его тонкие и длинные пальцы. Я не люблю, когда меня касаются, потому что это причиняет мне боль, но когда я делаю это сама, терпимо.

— Знаешь, все ящерицы женского пола, они размножаются клонированием. Самки взбираются друг на друга, чтобы стимулировать производство яйцеклеток.

Он молча смотрит на меня.

— У морских коньков гендерные роли распределены наоборот. Самка вводит яйцо в самца, и тот вынашивает ребенка.

Стэнли перекладывает свободную руку на живот.

— У императорских пингвинов бывает только один партнер за брачный период. Соединяющаяся пара выбирает друг друга по отличительным сигналам. Самец стоит на одном месте и голосит, пока самка не обратит на него внимание. Они кланяются друг другу, прижимаются грудью и поют.

— Поют?

— Ага.

Интересно, что же я такое? Кролик, пингвин, гиена, гиббон? Или что-то совершенно иное? Одно знаю наверняка — с людьми у меня общего мало.

— Ты точно этого хочешь?

Он задает вопрос второй раз, но, может, он и прав. Может, я свихнулась? Моя затея запросто может обернуться катастрофой.

— Давай продолжим, — отвечаю я.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Тремя неделями ранее

В определенное время суток в моей квартире пахнет протухшей гаудой. В доме, судя по всему, никто больше этого запаха не замечает. Я написала четыре письма домовладелице, миссис Шульц, но сдалась, когда узнала, что она складывает мои письма в папку с пометкой «СУМАСШЕДШАЯ». Я однажды видела эту папку, когда заходила к миссис Шульц, чтобы заплатить за квартиру.

Поэтому теперь, когда запах становится невыносимым, я просто ухожу в парк с ноутбуком и играю в го^[1] онлайн.

Сегодня 5 октября, время — 5:59 вечера. Температура в парке градусов 13. Уши заполняет тишина. Если прислушаться внимательнее, можно различить звуки, вплетающиеся в нее: однообразный гул машин вдалеке, шуршание листьев на ветру, бег моей собственной крови по венам — всё, кроме голосов людей.

Я натягиваю капюшон толстовки, у него сразу два достоинства: согревает уши и скрывает лицо, давая мне чувство приватности. Парк тих и неподвижен, вокруг меня простирается сонный зеленый ковер. Несколько кленов уже начали ронять кроваво-красные листья. Неподалеку поблескивает пруд. Кряквы обыкновенные рассекают поверхность воды, и головы самцов сверкают, точно граненые изумруды, их глаза напоминают ониксы. Когда кряквы взлетают, переливающиеся иссиня-черные зеркала^[2] на их расправленных крыльях отражают свет.

Я бросаю взгляд на пустующую скамейку возле пруда и проверяю время на телефоне. Я жду мальчика с тростью.

Каждый день ровно в шесть вечера мальчик приблизительно моего возраста — может, на пару лет постарше — выныривает из лососевого цвета здания через дорогу, идет, прихрамывая, в парк и садится на скамейку. Иногда он читает, иногда просто наблюдает за утками. За последние три недели это вошло у него в привычку.

Когда он только начал сюда приходить, я злилась на него за посягательство на мою территорию. Мне не хотелось с ним говорить, я вообще не люблю говорить с людьми, но и из парка уходить я не собиралась. Поэтому я затаилась. А спустя некоторое время что-то изменилось. Мальчик стал частью пейзажа, как утки, и его присутствие перестало меня раздражать. Точное, как часы, время его появления действовало на меня почти успокаивающе.

И действительно, ровно в шесть часов дверь открылась и он появился, вид у него был самый привычный: худой, бледный, не очень высокий, со светло-каштановыми волосами, которые он, кажется, давно не стриг. Ветерок колышет края его расстегнутой синей ветровки. Я наблюдаю, как он подходит к скамейке, опираясь на трость. Он садится, а я с удовлетворением отворачиваюсь. Прислонившись к дереву, я открываю ноутбук, устраиваю его на коленях и начинаю играть в го со случайным противником.

Мальчик не догадывается о моем присутствии, и я стараюсь, чтобы так оно и оставалось.

Я выхожу из парка почти ночью. По дороге домой заглядываю в магазин, чтобы купить две упаковки лапши быстрого приготовления, батон белого хлеба, бутылку апельсиновой газировки и ванильный кекс в целлофановой упаковке. Я всегда покупаю одинаковый набор продуктов, поэтому точно знаю, сколько все это стоит: шесть долларов девяносто семь центов. Я набираю точную сумму монетками и подхожу к кассе, быстро протягиваю деньги и продукты продавцу.

— Что-то еще? — спрашивает он. Я отрицательно качаю головой.

Моя квартира находится рядом, чуть дальше по улице. Приземистое кирпичное здание с тощим деревцем перед входом стоит на углу. Синий презерватив свисает с одной из верхних веток, словно крошечный флаг, он висит там, сколько я тут живу. Янтарные осколки битого стекла переливаются на асфальте.

На подходе к подъезду я застываю. Меня поджидает худой лысеющий человек лет сорока в круглых очках и вязаном жилете, у его ног стоит портфель, руки скрещены на груди.

— Доктор Бернхардт! — выпаливаю я.

— Рад, что застал тебя. Я звонил в домофон и уже собирался уходить.

Я прижимаю покупки к груди:

— Мы ведь встречаемся по средам, а сегодня понедельник. Зачем вы пришли.

— Мне нужно было перенести нашу встречу. Я пытался тебе дозвониться, но ты никогда не берешь трубку. Я прекрасно знаю, что ты не любишь сюрпризы, но раз уж так вышло, тебе стоит проверять иногда голосовую почту.

В его тоне прозвучала нотка, в которой я могу распознать усмешку.

Доктор Бернхардт — социальный работник. Благодаря ему я могу жить самостоятельно, хотя мне еще нет восемнадцати.

— Ну что, — говорит он, — впустишь меня?

Я тяжело вздыхаю и открываю дверь:

— Ладно.

Мы входим в подъезд и поднимаемся по потертым ступеням на третий этаж. В подъезде перед моей квартирой на выцветшем то ли бежевом, то ли голубом ковре растеклось большое пятно от пролитого напитка или засохшей крови. Как и презерватив на дереве, оно здесь с тех пор, как я сюда переехала. Доктор Бернхардт, перешагивая пятно, морщит нос.

Внутри он осматривается. Пара нестираных джинсов лежит на полу рядом с кучей журналов с судоку. Полупустой стакан с апельсиновой газировкой стоит на кофейном столике среди крошек. Спортивный лифчик свисает с телевизора.

— Знаешь, — замечает он, — со всей твоей любовью к планированию, я думал, ты чуть больше будешь беспокоиться о гигиене.

— Я собиралась убраться перед вашим приходом, — бормочу я. Беспорядок мне не мешает, если я сама его учинила. Бардак в моей квартире привычен, и в нем легко ориентироваться.

Когда я вхожу на кухню, в раковину спрыгивает и исчезает в стоке двухвостка. Я бросаю покупки на столешницу, открываю холодильник и убираю в него апельсиновую газировку. Доктор Бернхардт заглядывает через мое плечо, изучая содержимое холодильника: картонная коробка с остатками китайской еды, заплесневелые остатки сэндвича с ветчиной, баллон взбитых сливок и немного горчицы.

Он вскидывает брови:

— А полезное здесь есть что-нибудь?

Я закрываю дверь холодильника:

— Собиралась завтра пойти за продуктами.

— Тебе просто необходимо покупать фрукты и овощи хотя бы изредка.

— Вы что, обязаны отчитываться о моем рационе.

— В конце вопроса интонация идет вверх, помнишь? Иначе люди не поймут, что ты их о чем-то спрашиваешь.

Мне кажется, по структуре предложения это и так понятно, но я повторяю вопрос, выделяя два последних слова: «Вы что, обязаны отчитываться о моем рационе?»

— Нет, я просто даю тебе совет. Ты же в курсе, что это часть моей работы?

— Вы мне вопрос сейчас задаете.

— Риторический. — Он проходит в гостиную. — Можно я сяду?

Я киваю.

Он присаживается на диван и сцепляет руки, изучая меня поверх своих маленьких круглых очков:

— Все еще работаешь в зоопарке?

— Да.

— Ты не задумывалась о том, чтобы поступить в колледж?

Он уже несколько раз задавал этот вопрос, и ответ мой был неизменным: «Я не могу себе этого позволить». Вряд ли я получу стипендию, ведь я бросила старшую школу, и не потому, что мне не давались какие-то предметы, а просто потому, что ненавидела там находиться. Я окончила среднюю школу, но большинству колледжей нужен аттестат о полном среднем образовании.

— В любом случае, мне нравится работать в зоопарке.

— Так, значит, тебя устраивает такое положение дел?

— Да. — По крайней мере, это лучше, чем могло бы быть.

До того, как у меня появилась квартира, я жила в пансионе для сложных подростков. Я делила комнату с девочкой, которая до крови грызла ногти и будила меня среди ночи криками в ухо. Кормили там отвратительно, а пахло еще хуже.

Три раза я пыталась оттуда сбежать. На третий раз меня поймали спящей на лавке в парке и осудили за бродяжничество. Когда судья спросила, почему я пыталась сбежать, я сказала, что лучше быть бездомной, чем жить в таких условиях. Предварительно изучив вопрос, я попросила ее назначить мне отмену опеки, чтобы я могла жить самостоятельно. Она согласилась, но только при условии, что кто-то будет регулярно меня проверять. Так доктор Бернхардт стал моим опекуном, по крайней мере на бумаге. Он обязан навещать меня дважды в месяц, кроме этого нас ничто не связывает, и это меня вполне устраивает.

Тем не менее я не забываю, что он может отправить меня обратно в пансион. Или куда-то похуже.

— Можно задать тебе личный вопрос, Элви?

— Разве, если я откажусь, это что-то изменит.

Он хмурится, сводя брови к переносице. Он сердится или расстроен, сложно сказать. Я отвожу глаза:

— Ладно. Задавайте.

— У тебя есть друзья?

— У меня есть животные на работе.

— Друзья, которые умеют говорить? Попугаи не в счет.

Я отвечаю не сразу:

— Мне они не нужны.

— Ты счастлива?

Еще один риторический вопрос: разумеется, я вряд ли вписываюсь в представление большинства людей о счастливом человеке. Но это не имеет никакого значения. Счастье меня не интересует. Мне важно выжить и сохранить рассудок. Сказать, что я несчастна, это то же, что сказать, что у голодающего бездомного нет приемлемого пенсионного обеспечения. Может, это и так, но к делу это никак не относится.

— Я чувствую себя стабильно. У меня уже несколько месяцев не было срывов.

— Да, но я не о том спрашиваю.

— Я не понимаю смысл вашего вопроса, доктор Бернхардт.

Он глубоко вздыхает:

— Я, конечно, не твой психотерапевт, но меня назначили следить за твоим благополучием. Прекрасно понимаю, что тебе нравится быть независимой, но мне было бы гораздо спокойнее, если бы у тебя был хотя бы один друг, на которого можно положиться. Ты когда последний раз говорила с кем-нибудь вне работы?

До сих пор моя социальная жизнь или ее отсутствие его не особенно волновали. С чего вдруг это стало проблемой? Я покачиваюсь на стопах, с пятки на мысок:

— Я не как остальные, вы же знаете.

— На самом деле, думаю, ты переоцениваешь свою исключительность. Может, начать, ну не знаю, с какого-нибудь чата? Людям с трудностями в социализации часто проще дается онлайн-общение. Вдруг получится найти кого-то со схожими интересами?

Я не отвечаю.

— Слушай, Элви, я на твоей стороне, осознаешь ты это или нет.

Эти слова я уже много раз слышала от разных взрослых и давно им не верю.

— Но то, как ты живешь, — это… нездорoво. Если ничего не изменится, мне придется порекомендовать судье, в качестве условия твоей дальнейшей независимости, назначить тебе психолога.