Читаем Право печати онлайн бесплатно

Во рту было совершенно паскудно. Так бывает, если накануне мешал спирт с дешёвым пивом, а под утро решил закусить старой медной монетой.

Я попытался сплюнуть вязкую, ставшую похожей на клейстер слюну, но только измазал подбородок.

Воняло тут знатно и весьма специфически. Кислым застарелым потом, гнильцой, отсыревшим деревом и почему-то ржавчиной.

Лицо намертво прилипло к полу. Левая щека вообще ничего не чувствовала, словно я её напрочь отлежал. Зато под рёбрами… Вот там творился кромешный, ничем не прикрытый ад. Внутри пульсировал тупой, неподъёмно тяжёлый сгусток боли. И стоило только попытаться втянуть носом чуть больше воздуха — этот сгусток мгновенно взрывался тысячей битых стёкол.

Глаза открывать я не стал. На кой чёрт, если башка гудит, как неисправная трансформаторная будка. Надо проверить связь с конечностями. Базовый протокол.

Правая кисть дёрнулась. Скрипнула по грязным доскам, под ноготь тут же больно вошла мелкая щепка. Отлично, работает. А вот левая… Глухо. Висит себе куском замороженного мяса и на команды не реагирует.

Пришлось до крови прокусить губу. Я пялился на левую кисть, пока пальцы наконец не скребанули по грязному полу. Задержка дикая, но связь с телом осталась. Спину, похоже, не отрубило.

Валяться на сквозняке нельзя. Заработаю воспаление лёгких, начну кашлять, а если рёбра всё-таки сломаны, кашлять сейчас — последнее дело.

Я упёрся здоровой ладонью в доски и попытался отжаться.

Боль ударила под дых. Перед глазами погас свет. Воздух выбило из груди с жалким сипом, и я рухнул обратно. Лежал, глотая вонючую сырость, пока багровые пятна не растаяли.

Пришлось ползти. Цепляясь ногтями за щели, я волочил себя к торчащей деревянной ножке, вцепился в засаленное дерево и подтянулся, приложившись коленями о доски. Спина и плечи налились чугунной тяжестью, будто я тащил на себе чужую разгрузку.

Кое-как выпрямился и сразу навалился на толстую, покрытую пылью столешницу, чтобы ноги не подкосились. Дерево под сапогами протяжно хрустнуло — так не хрустит под тем, кто весил столько же, сколько я вчера. Тело было заметно тяжелее прежнего. Столешница под ладонями прогнулась: рука оказалась сильнее той, к которой я привык, и дозировать это усилие я пока не умел.

На краю стола обнаружился глиняный кувшин с трещиной на боку. Пить хотелось зверски.

По привычке я потянулся проверить связь — и поймал себя на движении, которое здесь нечем закончить. Ни сети, ни розетки, ни часов с подсветкой: сальная свеча, кованый гвоздь, доски. Местное железо застряло где-то между сургучом и паровой машиной, и это была первая проверка, которую я провёл в этом мире, — и первая, которая ничего не вернула.

Я цапнул кувшин рукой и едва не раздавил. Широкие пальцы с ободранными костяшками впились в глину так, что посудина заскрежетала. На стол выплеснулась лужа. Осторожно подтянув кувшин к себе, я заглянул внутрь.

Вода оказалась застоявшейся, с мутной плёнкой на поверхности. Сквозь неё на меня пялился совершенно незнакомый тип.

Здоровенная квадратная челюсть. Жёсткая чёрная щетина. Нос явно когда-то ломали, и сросся он криво. Красные, воспалённые глаза смотрели исподлобья.

Я моргнул. Тип в воде сделал то же самое.

— Какого хрена… — хрипнул я.

Собственный голос ударил по ушам — чужой рокочущий бас, каким объявляют остановки и просят пройти на выход, и которым я не разговаривал ни разу в жизни.

Я зажмурился. Стал лихорадочно рыться в башке. Имя. Фамилия. Пин-код от зарплатной карты.

Ничего. Чисто. При этом я отчётливо помню синтаксис питона. Помню наизусть восьмёрки гугловского резолвера и то, как воняет горелый блок питания. А себя не помню. Ни лица, ни родителей, ни адреса.

Отшвырнул кувшин от греха подальше.

Он с грохотом разлетелся о доски. Плевать. Я задыхался, грудь ходила ходуном. Ощупал шмотки: колючая шерсть, грубый широкий ремень. Левый бок стоял колом от засохшей крови. Ткань там задубела, превратившись в жёсткую корку. Свежей крови вроде не видно.

Надо валить отсюда.

До двери оставалось шага три. Здоровая створка из почерневшего дуба, перетянутая ржавыми полосами. Из-под неё тянуло ледяным сквозняком.

Сделал шаг. Половица жалобно заныла под тяжёлым сапогом.

На втором шаге вышла заминка. Левая нога тупо отказалась сгибаться. Повисла мёртвым грузом. Пришлось навалиться на стену и волочить ногу за собой по грязи. Под пальцами сыпался сырой раствор.

Доковылял. Вцепился в металлическую ручку. Холоднющая. В ладонь сразу впился какой-то заусенец.

Дёрнул на себя.

Ни с места.

Я впечатался в доски здоровым плечом, вложив весь этот свой новый проклятый вес. В рёбрах полыхнуло так, что из глаз брызнули искры, а челюсти сомкнулись с хрустом. Замок даже не лязгнул. Наглухо.

Колени подкосились. Я съехал спиной по шершавому дереву на пол, стараясь не отключиться от боли.

Через дверь не выйти. Ищем другие варианты.

Дуб холодил затылок даже сквозь волосы. Я посидел так немного, прижимая локоть к боку и дожидаясь, пока боль перестанет толкаться под рёбрами в такт сердцу. Плечо после удара наливалось тяжёлым жаром.

Ещё раз врезаться в дверь? Спасибо, хватило первого.

Я поёрзал, устраивая онемевшую ногу, и пряжка ремня впилась в живот. Большая железная бляха, а в ней толстый язычок. Коротковат, зато крепкий. Щель возле замка была совсем рядом.

Оставалось вытащить ремень из-под себя.

Здоровой рукой я расстегнул пряжку. Дальше дело застопорилось: кожа уходила под левый бок, а приподнять его без помощи ноги я толком не мог. Я упёрся правой пяткой в пол, дёрнул таз вверх и тут же рухнул обратно. Под рёбрами шарахнуло. Воздух вышел сам, с тихим сипом.

Полежал, уткнувшись щекой в дверь. От неё пахло сыростью и старым железом.

Под пояс удалось просунуть пальцы. Левая кисть наконец сообразила, чего от неё хотят, и вцепилась в край ремня. Я потянул обеими руками. Грубая кожа медленно поползла из-под спины, цепляя рубаху и засохшую на боку кровь. Последний кусок вышел рывком. Пряжка стукнула о доски и едва не попала мне по костяшкам.

Я перевернул её в ладони. Язычок держался на толстом штифте. Сойдёт.

До замочной скважины я не дотянулся, зато между створкой и косяком оставался тёмный зазор. Я лёг на правый бок, подтащил колено и прижал плечо к двери, чтобы не заваливаться. Сквозняк бил прямо в глаз. Пришлось щуриться.

Кончик язычка вошёл в щель на толщину ногтя и упёрся в дерево. Я поводил им вверх. За косяком ничего не звякнуло; у самого уха сухо скребло железо. Чуть ниже зазор оказался шире. Пряжка провалилась глубже, за что-то зацепилась и выскочила, когда я потянул.

Металл чиркнул по косяку. На пол посыпалась чёрная корка.

Я перехватил ремень ближе к пряжке и сунул язычок обратно. Левая рука запоздала, железо ушло в сторону и завязло в грязи. Пальцы скользнули по коже. Я выругался и дёрнул сильнее.

Пряжка вылетела из щели и проехалась по косяку с таким хрустом, что я невольно зажмурился.

Под ней блеснула узкая светлая линия.

Сначала я решил, что содрал краску до гвоздя. Провёл большим пальцем по косяку, стирая рыхлую грязь. Линия загнулась и ушла вниз. Рядом проступила вторая. Они сходились слишком ровно для случайных царапин.

Я отложил ремень и расчистил кусок рукавом. В дерево был утоплен серебристый знак размером с ладонь: несколько угловатых линий стягивались к пустому кругу. Грязь забила канавки, металл почти сравнялся с дубом. Я смотрел прямо на него, когда бился в дверь, и ничего не заметил. Моргнул — и опять пришлось искать рисунок, хотя тот был у меня перед носом.

Указательный палец лёг на край знака.

Холод прошил руку до локтя. Под рёбрами дёрнуло так, что меня сложило пополам. Там, внутри, вдруг обозначился круг. Пустое место с жёсткими краями, и по этим краям что-то заметалось, пытаясь замкнуться. Во рту щёлкнул кислый металлический привкус, как от батарейки на языке.

Я отдёрнул руку и прижал её к груди. Сердце сбилось и теперь колотило куда-то в горло. Знак больше не блестел. Обычная тусклая вставка в старом косяке.

Трогать его снова я не собирался. Можно проверить и без этого.

Правым локтем я оттолкнулся от пола и кое-как сел боком к косяку, переждал укол под рёбрами.

Поднял ладонь и остановил, не доведя до металла ладони две. Ничего. Поднёс ближе. Кожу тут же стянуло холодом, а пустой круг под рёбрами заныл. Я отодвинул руку на палец дальше. Боль ослабла. Вернулся к знаку — собралась опять.

Что бы ни вбили в косяк, тело знало этот рисунок. Тянулось к нему. Связь с этим местом ещё держалась, но внутри что-то оборвалось и теперь цепляло живое всякий раз, когда я приближал руку.

Я уже хотел убрать ладонь, когда пустой круг под рёбрами сжался ещё раз. Пальцы до знака так и не дошли.

Воздух застрял в горле. Ладонь так и стояла поднятой, и убрать её я сообразил не сразу. Пальцы мелко дрожали, холод стягивал локоть.

Потом дёрнулся, прижал локоть к боку и упёрся лбом в дверь рядом со знаком. Боль медленно отползла к позвоночнику. Дуб под лбом поплыл. Я зажмурился. Ладонь прижал к груди, подальше от серебряных линий.

Я подтянул правую пятку, чтобы не завалиться. Левая нога поехала по доскам, задела пряжку. Та перевернулась на полу со звоном. Я уцепился за звук, мысленно повторил его, лишь бы удержать комнату.

Звон исчез. Женщина крикнула:

— Родион!

Голос сорвался на последнем слоге. Шершавый дуб под щекой пропал; на миг там оказался холодный пол старого зала. Пахло воском. Где-то рядом тяжело ударили, и затылок прострелило болью.

Я открыл глаза.

Косяк был на месте. Затылок ныл ещё несколько вдохов. Я потёр его ладонью, и боль понемногу ушла. Пряжка лежала возле колена. Во рту опять появился металлический привкус. От женского крика осталось имя.

Я прислушался. В комнате никто не дышал, кроме меня. Сквозняк из-под двери шевелил край рубахи у колена и холодил вспотевшую кожу. Голос пришёл изнутри.

— Родион, — повторил я тихо.

Плечи опустились сами. Левая кисть с первого раза нашла ремень. На имя тело отзывалось лучше, чем на мои команды.

— Ладно. Родион, так Родион.

Я протащил ремень за спиной и обернул вокруг пояса. Кожа цепляла рубаху. Край лёг на затвердевшую от крови ткань и заскрёб при вдохе. Пришлось спустить ремень ниже. Фамилия не вспоминалась. Лезть за ней обратно в боль не хотелось. Хватало и того, что пальцы никак не попадали язычком в дырку.

Пришлось смотреть на левую руку. Она удержала кожу натянутой, пока правая справлялась с пряжкой.

— Родион Верицкий, — выдохнул я.

Фамилию говорить не собирался. Она выскочила сама, без голоса в голове и без новой картинки. Я повторил медленнее. Язык не запнулся. Под рёбрами толкнуло.

И ещё два слова, уже без голоса: Дом Верицких. От них боль стала глубже. Обе руки оставались на ремне.

Язычок вошёл в дырку. Пряжка щёлкнула.

На один удар сердца щелчок стал чужим. Под левой ладонью качнулась деревянная крышка, не попавшая в паз. Пахнуло старой бумагой.

Я втянул воздух, пытаясь удержать запах, но он уже пропал. Осталось только название: архивный футляр.

Я вернулся к ремню, ощупал застёгнутую пряжку и проверил её ещё раз, на совесть. Держится. Перекошенная крышка не отпускала.

Женский шёпот вернулся, торопливый и невнятный. Я разобрал фамилию:

— Ланские…

Тело собралось само, раньше меня: прикрыть больной бок, убрать подбородок, сжаться в плечах. Так стоят, когда ждут удара.

Лица за фамилией память не показала. Осталась только рука, прижатая к ране.

Ланских я запомнил. При встрече поворачиваться к ним спиной не стоило.

Я упёрся правой пяткой в пол, собираясь подняться. Если снаружи окликнут Родиона Верицкого, придётся отвечать.

Снаружи осторожно тронули замок.

Металл едва слышно щёлкнул. Потом ещё раз.

Я замер, так и не поднявшись.

Третий щелчок вышел громче двух предыдущих.

— Родион Андреевич? — позвал мужчина снаружи. — Это Матвей Савельевич.

Ручка повернулась. Створка пошла на меня, и я дёрнул правую ногу к себе. Левая запоздала. Носок сапога застрял под дверью, дерево толкнуло колено.

— Погодите.

Щель перестала расти. Я ухватил себя за штанину и вытащил сапог. Под рёбрами уже разгоралось. Дверь задела одно колено, а обиделось всё сразу.

— Теперь.

В комнату лёг свет из коридора. На пороге стоял сухой седой мужчина в тёмном сюртуке. Он посмотрел на меня и на грязный пол у моих ног. Лицо не изменилось.

— Дверь заела, — объяснил я.

— Вижу.

Матвей Савельевич вошёл боком и протянул руку. Я вцепился в его предплечье, упёрся пяткой и поднялся до колен. На следующем движении левая нога подломилась. Матвей молча переставил ступню, принял мой вес на плечо и дождался, пока я всё-таки выпрямлюсь.

Он был мне едва до виска и весил вдвое меньше, а хватку имел уверенную. Похоже, Родиона Андреевича с пола поднимали регулярно. Вот спасибо.

— До стола, — сказал Матвей.

Я хотел отказаться, но столешница находилась в четырёх шагах, а самостоятельности во мне набиралось шага на два. Пришлось идти вместе. На втором левая стопа подвернулась, и пальцы Матвея сильнее сжали мой локоть. Он даже не спросил, где болит.

У стола я отнял руку и навалился на знакомое дерево. Оно выдержало. Уже достижение.

Под подошвой Матвея хрустнул осколок кувшина. Он отодвинул его к стене и даже не спросил, откуда на полу черепки. Чем дольше мужчина молчал, тем хуже выглядел послужной список прежнего владельца тела.

Матвей остался рядом. Разглядывал моё лицо и прикидывал, сколько неприятностей я устрою до рассвета.

— Ланские требуют архив? — спросил я.

Его взгляд стал внимательнее.

— Требуют.

— Зачем?

Матвей задержал ответ.

— Вы это знаете, Родион Андреевич.

Я потрогал затылок. Он ныл вполне убедительно, хотя половина этой боли могла остаться от чужого воспоминания.

— Может, и знал. Голова после падения гудит. Давайте по существу.

Матвей оценил засохшую кровь на рубахе и спорить не стал, однако снова подставился мне под локоть. Доверия не прибавилось. Вероятность моего падения он оценил выше.

— Для осмотра перед слушанием. Они называют это осмотром.

Матвей выговорил последнее слово ровно и потёр большим пальцем костяшку. Продолжать он не стал. Пришлось выбираться дальше самому.

Я сменил опорную руку. Левая ладонь сама легла на больной бок, и Матвей проследил за ней глазами.

— С домом что-то не так, — сказал я. — Я это чувствую под рёбрами, а назвать не могу.

Пусть поправляет, если я собрал чужие обрывки неправильно.

Матвей помолчал.

— Печать повреждена, Родион Андреевич.

Имя прозвучало тяжелее, чем у двери. Там оно помогало понять, кому отвечать. Здесь за ним обнаружились обязательства.

— Что будет, если её признают недействующей?

Матвей провёл ладонью по лицу, и на миг оно всё исчезло. Когда открылось обратно, складка между бровями вернулась.

— Архив у Верицких не оставят. Ланские этого и добиваются.

Он сказал «у Верицких», и пальцы на моём локте ослабли. Я стоял сам, потому что падать при таком уточнении было бы совсем невежливо.

— И вы думаете, я смогу этому помешать?

Матвей посмотрел на засохшую кровь у меня на боку. Промолчал.

— Слушание когда?

— Через несколько дней.

Несколько дней. Плохо, но хотя бы единица измерения крупнее часа. Я осторожно распрямил спину. Под рёбрами потянуло, затем отпустило.