Читаем Я пел прошлой ночью для монстра онлайн бесплатно

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим Вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения.

Переводчик: Zhongler

Вычитка: KuNe

Примечание: перевод стиха во 2 главе - Калле

Предупреждение: алкоголизм, наркотики, психическое расстройство, упоминания насилия, нецензурная лексика

Аннотация

Заку восемнадцать. Он алкоголик, находящийся в центре реабилитации, но не помнящий, как там оказался. И он не уверен, что хочет это вспоминать, потому что с ним, должно быть, случилось что-то плохое. Что-то очень, очень плохое.

Я пел прошлой ночью для монстра

Бенджамин Алире Саэнс

Вжестокий час

Разбивается сердце мое,

Жить продолжаянасвоих же осколках.

Стенли Кьюниц «Древо познания».

Я хочу собрать все слова в мире, записать их на клочках бумаги и подбросить в воздух. Чтобы они птенцами разлетелись, воспарив к солнцу. Без всех этих слов небеса будут чисты, голубы и прекрасны. И мир будет совершенен в своем безмолвии.

Глава 1 –Что написал на вашем сердце Бог

1.

У кого-то есть собака – не у меня. Вместо собаки у меня психотерапевт. Его зовут Адам.

Лучше бы у меня была собака.

Во время нашего первого сеанса терапии Адам засыпал меня вопросами, и не думаю, что ему пришлись по вкусу мои неизменно повторяющиеся ответы: «не уверен», «не помню». Наверное, он, в конце концов, от них устал.

- Выходит, ты не уверен во множестве вещей, Зак? - спросил он.

- Выходит что так, - ответил я. Мне не хотелось с ним говорить.

Он лишь поднял на меня глаза, кивнул и задумался. Адам любит размышлять. На самом деле он очень дружелюбный парень, но я не был настроен на дружеский лад.

- Я дам тебе домашнее задание, - сказал он.

Ну ладно.

- Я хочу, чтобы ты рассказал мне о себе что-нибудь важное.

- Например?

- Думаю, ты прекрасно понимаешь, о чем я.

- Еще бы.

Мой тон вызвал у него улыбку.

- Ты можешь записать это или зарисовать.

- Ладно, я понял.

- Это ничего, что ты злишься на меня, - заметил он.

- Я не злюсь на тебя.

- Твой голос тебя выдает.

- Я устал.

- Так на кого ты злишься?

- Ни на кого.

- Могу я говорить с тобой откровенно, Зак?

- Почему нет? Валяй, говори прямо.

- Я думаю, что ты уходишь от ответа и что ты сильно зол.

Очень хотелось сказать ему пару слов, а точнее – послать на три веселых буквы. Я сдержался, произнеся вместо этого:

- Я выполню твое задание.

Вернувшись в свою комнату, я написал:

«Мне не нравится вспоминать.

Воспоминания мучают меня,

а мне не нравится мучиться».

Глядя на лист бумаги, я думал о том, что могу всю оставшуюся жизнь потратить на то, чтобы стать асом по части забывчивости.

Такое ощущение, что я существую где-то между воспоминаниями и реальностью. Быть может, для некоторых людей такое существование – норма. И никто не способен этого изменить.

Мне почему-то представляется, что при нашем рождении Бог подписывает все сердца. На одних он пишет «счастье», на других – «печаль», на одних – «безумие», на других – «гениальность», «злость», «успех», «невезенье». Кому какое достанется.

Воображение все время рисует швыряемую ветром газету. То, как очередной сильный порыв бросает ее на ограду из колючей проволоки, мгновенно разрывая в клочья. Я чувствую себя этой газетой. Бог для меня все равно что этот ветер. Для него все это – игра. Он же – Бог. И тут уж как кому повезет. Достав свою божественную ручку, он подписывает наши еще чистые сердца. Мне досталась «печаль». Поэтому-то я и не особо люблю Бога. И, кажется, он отвечает мне взаимностью.

- Что ты помнишь о том, как попал сюда? - спросил меня Адам.

- Ничего, - ответил я.

- Совсем ничего?

- Я был в одном месте, а потом вдруг оказался здесь.

- В одном месте?

- Угу.

- И где же?

- Дома.

- А где твой дом?

- В Эль-Пасо. Техасе.

- И до того, как попасть сюда, ты был там?

- Да, я там раньше жил.

- Почему раньше?

- Я больше нигде не живу.

- Что еще ты помнишь, Зак?

- Ничего.

- Уверен?

Мне хотелось лишь одного – чтобы Адам прекратил задавать свои бесконечные вопросы, так что я со всей серьезностью посмотрел ему прямо в глаза. Затем не выдержал:

- Я хочу, чтобы ты перестал спрашивать меня о том, что я помню.

- Понимаешь, Зак, амнезия при психологических травмах не так уж редка.

Психологическая травма. Ну как же, они здесь все обожают эти два слова – просто без ума от них. Пусть называют это как хотят. А что если я не просто ничего не помню, а не хочу ничего вспоминать? Если Бог написал на моем сердце «амнезия», то кто я такой, чтобы стирать написанное им?

Вот от чего бы мне сейчас полегчало, так это от бутылки бурбона. Может сказать Адаму, что алкоголь подстегнет мою память и чудесным образом исцелит меня от амнезии? Жаль, он не купится на это. Так и слышу его ответ: «Исцеляющие алкогольные отключки? Ну-ка расскажи, как это работает, приятель».

Дело в том, что я помню свое прошлое оборванными клочками. Тут клочок, там клочок. Все мое сознание усыпано ими. И на каждом таком клочке что-то написано. Если бы я собрал все эти бумажные клочки воедино в нужном порядке, то смог бы прочитать полную историю своей прошлой жизни, которая бы расставила все по своим местам.

Мне снятся странные сны. В некоторых из них я себя бью.

Адам хочет знать, почему я делаю это.

- Наверное, я совершил что-то дурное.

- Нет, - возразил он. - Ты не совершал ничего дурного.

Откуда ему знать? Ненавижу, когда он ведет себя так, будто все знает.

- Ну хорошо, Зак. Если ты сделал что-то плохое, то расскажи мне, что именно. Составь список всех своих дурных поступков.

Черт. Боюсь, он будет длинным.

Адам все пытается донести до меня, что мне мешает ясно мыслить помутнение в мозгах. Что мой разум замутнен зависимостью. «Зависимостью». Да кто этот парень такой, черт его дери? Я что-то пропустил? Потому что я явно не в теме. Да и не нужно быть профессиональным психотерапевтом, чтобы видеть, что с мозгами у меня что-то не то. Мне что, винить в этом свое «я», которое на что-то подсело?

Лично я это вижу так: Адам добивается того, чтобы я создавал в своем сознании новые бумажные клочки. А на кой оно мне? Мне бы избавиться от тех, что уже заполонили его, и освободиться от снов. И как же сильно мне хочется покинуть это место – полное людей, еще более двинутых, чем я.

Ну ладно, может они и не все такие, может по части «не все дома» я кого-то из здешних и переплюнул, но как говорит Адам: «Это не соперничество, Зак». Знаете, здесь собрались все, кого потрепала жизнь. При мысли об этом мне то печально, то дурно. Почему? Да потому что смотрите: вот станет нам всем лучше или мы сделаем вид, что нам стало лучше, и куда мы отправимся после этого? Что будем делать с нашей вновь обретенной способностью здраво мыслить? Вернемся в мир, который прожевал нас и выплюнул? Не особо радужная перспектива.

Если бы только мне не досталось «печальное» сердце…

Кто-то думает, что это классно – иметь психотерапевта. Не я. Меня это ни капли не радует.

Может, мне кто-нибудь подарит собаку?

2.

Мне снится сон. Я в пустыне со своими друзьями – Глорией и Антонио. Перед нами океан. Настоящий океан в центре пустыни. Он настолько фантастически красив, что мне хочется с разбегу прыгнуть в воду. Я не делаю этого лишь потому, что не умею плавать. Хотя почему бы этого и не сделать? Я, конечно, утону, но это такой прекрасный способ умереть.

Боже, тут все настолько изумительно и совершенно – пустыня, небеса, океан.

Длинные черные волосы Глории развеваются на легком ветру. Она курит травку, сидя на песке, прекрасная как сама природа – как небо над головой, чистейшая вода океана и песок под нашими телами. Она смеется от счастья. Она так счастлива, что это разбивает мне сердце. И Антонио со своими зелеными глазами, буквально поглощающими все вокруг, так же прекрасен как она. Он вводит себе наркотик. И так же счастлив, как и Глория. Очень счастлив.

А я сижу с бутылкой Джека Дэниэлса и не знаю, счастлив я или нет. Может и счастлив, потому что любуюсь друзьями.

- Откуда ты Зак? - спрашивает вдруг Глория.

И я отвечаю:

- Не знаю.

- Где ты живешь? - спрашивает меня Антонио.

И я отвечаю:

- Нигде.

Они переглядываются и начинают говорить по-испански. И мне ужасно жаль, что я их не понимаю, потому что мне кажется, что они говорят друг другу прекрасные вещи. Они словно одно целое, словно принадлежат друг другу, а я никому не принадлежу. Меня охватывает печаль и я плачу. Смотрю на Глорию и Антонио и глотаю слезы. Они счастливы и прекрасны. Прекрасны как небеса, пустыня и океан. И они разговаривают. А я? Далеко не прекрасен. Не могу с ними говорить. И ничего не понимаю.

Тут я вижу нас со стороны – счастливый Антонио, счастливая Глория и печальный я.

Я пью, и пью, и пью. И мне больше не больно.

3.

У меня был план. Я придумал его еще в первом классе – учиться только на отлично, чтобы потом получить стипендию и поступить в Стэнфорд или Гарвард, или Принстон, или Джорджтаун, или любой другой всеми известный университет, где все студенты блещут умом. И очень счастливы. И полны жизни.

Что-то, черт подери, пошло не по плану.

Видел бы меня сейчас мистер Гарсия. Он был классным парнем. Молодым, умным и искренним. По мне, так большинство людей – лицемеры. А чего еще ожидать? Мы все лицемеры, живущие в мире, который нас дурит. Так мне кажется.

Мистер Гарсия же каким-то образом избежал ужасного звания лицемера. У него прикольная бородка клинышком, черные глаза и иссиня-черные волосы. Он носит кроссовки, джинсы, спортивную куртку и всегда слегка помятые белые футболки. И он мне действительно очень нравится. Ни у кого еще я не видел настолько открытого и дружелюбного лица. У него такой чистый, мягкий голос, что все заслушиваются им. «К словам нужно относиться уважительно», - сказал он как-то. Он часто выдавал странные и занимательные вещи. Он заучивал поэмы наизусть и с выражением зачитывал их нам, говоря при этом всем своим телом – не только ртом, но и сердцем, руками, ногами – всем телом. Мне хотелось, когда я вырасту, стать таким, как он, хоть я и понимал, что это довольно глупо, так как подобные желания никогда не сбываются.

Однажды он подписал под моим сочинением: «Зак, это замечательная работа. Иногда ты потрясаешь меня до глубины души. Я хотел бы поговорить с тобой после уроков. Сможешь ко мне заглянуть?» Так что после уроков я направил стопы в его кабинет. Когда я вошел, он мерил шагами класс, держа в руке книгу – наверняка заучивал новую поэму. Он улыбнулся, словно радуясь встрече со мной, и я сразу разнервничался.

- Садись, - указал он на свой стол.

- Сюда? - удивился я.

Он кивнул.

- Да. Удобное место, как думаешь, Зак?

Я и уселся за его стол, как какой-нибудь учитель.

- Ну и как тебе?

- Нормально. Странновато, но ничего так.

- Может быть, ты когда-нибудь захочешь сидеть на этом месте. Учить детей поэзии и прозе. Зачитывать им поэмы и романы. Как тебе такая мысль? - улыбнулся он.

Он часто улыбался, мне от этого даже изредка становилось не по себе – слишком непривычно видеть такого улыбчивого человека. Особенно взрослого. А мистер Гарсия, несмотря на молодость, все-таки был уже взрослым.

Довольно странно видеть такого человека. Жизнь – дерьмо. Он что, не в курсе? Может этот парень – ошибка природы? Слушайте, ну не имеет права мужик быть настолько простодушным. А он вдруг ни с того ни с сего говорит, взглянув на меня:

- Тебе кто-нибудь говорил, что ты выдающийся ребенок, Зак?

Выдающийся? Этот парень не переставал шокировать меня. Что он ожидал услышать в ответ?

- Не любишь, когда тебя хвалят?

- Да нет, нормально к этому отношусь.

Он кивнул, посмотрев на меня.

- Нормально, - повторил он с полуулыбкой. - Нормально. - И опять отчебучил: - Ты написал потрясающее сочинение.

- Нормальное.

- Лучше, чем нормальное. Кажется, я использовал слово «потрясающее».

Он подошел к доске и вывел его на ней мелом. Учитель – всегда и во всем.

Я уставился на это слово. Оно никак не относилось ко мне, но я не собирался спорить об этом, поэтому просто согласился:

- Как скажете.

Он покачал головой и улыбнулся.

- Знаешь что? Ты мне нравишься, Зак. Это нормально? Ты не против?

Подумаешь, удивил. Этому парню все нравятся. Как он выживает вообще, любя такое количество народу? В мире всего ничего людей, которые действительно заслуживают любви.

- Да нет, - ответил я.

- Это хорошо. Ты любишь музыку?

- Да.

- Хочешь кое-что послушать?

- Угу.

Он подошел к шкафу и достал из футляра трубу. Дунул в нее, ну, знаете, будто прочищая. Пробежал пальцами по вентилям, сыграл несколько нот. Спросил:

- Готов, Зак?

И начал играть. О, этот парень умеет играть. Он играл нежную, красивую мелодию. Никогда не думал, что труба может ласково шептать. Я не мог оторвать взгляда от его пальцев. Мне хотелось, чтобы он играл вечно. Это было прекрасней любой поэмы, зачитываемой им на уроках. Все вокруг стихло и замерло, и не осталось ничего, кроме этой мелодии – нежной, бархатной и восхитительной, легкой и воздушной как ветерок, шелестящий в листве деревьев. Весь мир исчез, и мне хотелось навсегда остаться в этом неподвижном безмолвии. Я не знал, что делать и что говорить. Я блаженствовал. Серьезно. Блаженстовал, но вместе с тем мое сердце рвалось на части.

- Как тебе? - Мистер Гарсия снова улыбался.

Он был похож на ангела. Правда. И от этой мысли мне стало неуютно – я не знал, что думать о себе, с такими мыслями в голове.

- Лучше, чем нормально.

- Лучше, чем нормально? Ого. Это самое приятное, что я услышал за весь день.

Мистер Гарсия всего лишь пытался общаться со мной, но меня это приводило ужас. Мне невыносимо хотелось сбежать. Он был нормальным, а я не был. Я не знаю… я просто чувствовал то, что мне не нравилось чувствовать. Я оцепенело наблюдал, как он убирает трубу в футляр.

- Если ты захочешь послушать эту мелодию…

- Я понял, - оборвал я его. Мне нужно было к чертям бежать отсюда. Нужно.

Мы пожали руки, прямо как старые приятели. Кивнули друг другу.

Уже направившись к двери, я услышал:

- Ты иногда грустишь, Зак. Если ты захочешь когда-нибудь об этом поговорить, то знаешь, где меня найти.

Мое сердце вспуганной колибри колотилось в груди, ладони вспотели, желудок сокращался в болезненных спазмах. Я добежал до ближайшего туалета, где меня вырвало. Боже, я разваливался по частям. Перед глазами стоял мистер Гарсия со своим дружелюбным лицом, черными глазами, волосами, руками. Что он творил с моей головой?