Читаем На носу у каймана онлайн бесплатно

Книга Алипио Родригеса Риверы, профессора Высшего института медицинских наук на Кубе, занимающегося проблемами мозга, посвящена тем далеким временам, когда он и его молодые друзья, недавние выпускники Гаванского университета, добровольно отправились в сельскую глушь — на самый «нос каймана», то есть на крайнюю восточную оконечность острова, чтобы помочь недавно победившей Революции. Вчерашним студентам, горожанам, пришлось столкнуться не только с отсутствием элементарной санитарии и медикаментов в больнице, не только с отсталостью и косностью крестьянского уклада, но и с саботажем и угрозой американского вторжения.

Живой бесхитростный рассказ, в котором иногда звучит ирония, а иногда горечь, ведется от лица непосредственного участника событий, развернувшихся там, где еще совсем недавно власть была в руках латифундистов, где политические посты продавались и покупались, куда нельзя было добраться даже на самолете. Нисколько не приукрашивая суровую действительность, автор говорит о трудностях, с которыми молодые врачи боролись, чтобы больные получали нужный уход и питание, чтобы темное сознание крестьянина открылось новому, навстречу переменам, пришедшим вместе с Революцией.

Удостоенные премии УНЕАК им. Пабло де ла Торрьенте Браво за 1980 г., воспоминания Алипио Родригеса Риверы изданы на Кубе в серии «Свидетельства» и поистине являются свидетельством бурного послереволюционного периода, свидетельством событий, увиденных глазами молодого врача и его коллег, поставивших своей целью служение народу, освобождению его от пережитков едва ли не феодального уклада, от ужасающей нищеты и невежества. Не совсем и не сразу удавалось справиться вчерашним студентам, однако финал книги звучит оптимистически, и теперь, по прошествии стольких лет, нам ясно, что оптимизм этот был оправдан: ушло в прошлое тяжкое наследие батистовского режима, и не последняя роль в этом принадлежит передовой кубинской интеллигенции.

Мартовским вечером 1960 года в специальном поезде из двух вагонов, которым группа врачей, направлявшихся на работу в сельскую местность, ехала в Ориенте, царило бурное веселье. Почти все мы были в форме сельских медиков, многие ехали с женами, и постепенно образовались кружки, в которых раздавались шутки, рассказывались анекдоты и обсуждались планы на будущее.

Из Гаваны мы выехали около девяти часов вечера, и через два-три часа очутились в полной темноте, окутанные туманом, словно огромным белым одеялом.

Некоторым из нас разрешили — редчайшее исключение! — войти в кабину машиниста, крепкого негра лет пятидесяти, с легкой сединой на висках, который оживленно беседовал с теми, кто явился к нему раньше нас.

— Это очень ответственная работа, — назидательно говорил он. — От вас, от ваших знаний и умения, зависит жизнь многих людей… Надо быть предельно внимательным… — Он поправил форменную фуражку, сдвинув ее набок, и продолжал: — Хорошо, что война кончилась, работать стало гораздо спокойнее.

— А что тут было во время войны? — спросил его один из врачей.

— Представьте себе, — ответил он, нахмурившись, — мятежники нападали на поезда, а уж в провинции Ориенте такое творилось… — Он умолк, задумчиво глядя на дорогу. — Хотя и в мирное время есть свои трудности. На нашей работе всегда глядишь в глаза смерти, стоит только расслабиться или отвлечься. Да вот, — продолжал он свой рассказ, — что далеко ходить, несколько дней тому назад выезжаю я с поворота, а на путях стоит грузовик, и в нем человек пять рабочих, они, конечно, в одно мгновение с грузовика соскочили, а локомотив сшиб грузовик, разбил его вдребезги…

Один наш хирург подкинул ему новую тему, когда спросил о поезде, который мятежники подожгли около Мансанильо, а потом направили его назад в деревню.

Долго мы стояли в кабине, глядя на дорогу и слушая машиниста. Затем один за другим вернулись на свои места, но, то ли от радостного возбуждения, то ли еще почему, в эту ночь почти никто не спал.

Колеса стучали на стыках, а я смотрел в окно, пытаясь в темноте разглядеть окрестности, но видел только отражения своих товарищей, которые ходили по вагону и, жестикулируя, говорили, говорили…

Гаванский университет, закрытый во время репрессий диктатуры, снова открыл свои двери в 1959 году, когда победила Революция.

Нашему курсу оставалось до выпуска всего несколько месяцев, и мы почти сразу же приступили к занятиям, так что в ноябре и декабре того же года уже сдавали выпускные экзамены.

Когда начались занятия, у нас, студентов последнего курса, возникла мысль просить отправить нас на работу в деревню. Одни чувствовали себя в долгу перед Революцией, потому что «ничего не сделали» во время восстания, другие — потому что «сделали мало», но все, даже те, кто сделал много, горели революционным энтузиазмом и желанием способствовать социально-экономическим переменам в стране. Однако уже в то время, а возможно, и раньше обострилась классовая борьба.

Оставались еще люди — к счастью, их было немного — с реакционным мировоззрением, индивидуалисты, равнодушные, не разобравшиеся в событиях, а некоторые еще не почувствовали, что времена изменились, не поняли, даже прочитав «История меня оправдает» Фиделя Кастро, что на Кубе не просто сменилось правительство, а что нам посчастливилось стать свидетелями величайшего события современности.

Борьба была нелегкой. Не прекращались собрания, митинги, дискуссии. Студенты должны были понять, что работа в деревне обязательна, что это задание революции. А кроме того, надо было добиться, чтобы решение ехать в глубинку стало решением всего курса, чтобы меньшинство подчинилось большинству, согласилось работать в деревне до тех пор, пока следующий курс не окончит университет и не придет нам на смену. В то время медицинское обслуживание в сельской местности еще не стало законом.

29 ноября в аудитории госпиталя имени майора Фахардо (тогда госпиталя Мерседес) проходило собрание, на котором после долгих дискуссий и прений большинством голосов было принято решение отправиться в деревню, тогда же был избран комитет из нескольких наших товарищей, и, по университетской традиции давать каждому новому движению имя, мы назвали себя «Пионеры», потому что первыми отправлялись в деревню.

Потом мы обратились в министерство здравоохранения и в ИНРА[1]. Для Минздрава сложилась непредвиденная ситуация, потому что на работу в сельской местности надо было распределить 318 человек. Министр Руис де Сарате поручил это своему заместителю, доктору Рамону Грандосу, который вместе с профессором Роберто Герра Вальдесом положил немало сил на осуществление нашего проекта. В ИНРА сориентировались быстро, и, оценив возможность создания медицинской службы в отдаленных аграрных районах, оказали нам большую поддержку.

Тесное взаимодействие установилось между комитетом нашего курса и обоими учреждениями. Министерство предоставило нам помещения в своем центральном здании на улице Веласкоин, и там мы начали составлять списки и обдумывать назначения наших товарищей, имея в виду плотность населения, географические данные, пути сообщения и потребности различных районов; кроме того, во внимание принимались личные интересы молодых врачей, по возможности мы старались увязать их с будущей работой.

Члены комитета, в который входили Франсиско Очоа, Маргарита Кастильо, Чоми Мийяр, Эрнан Салас, Рикардо Синтас, Фелипе Родилес и я, решили ехать в самые трудные и отдаленные районы, понимая, что, раз мы встали во главе этого начинания, нам следовало показать пример.

Каждый день мы с товарищами собирались, обсуждали, спорили, составляли списки, информировали курс о том, как идут у нас дела. Нам очень много помогала замечательный работник министерства Ортенсия Портела.

Министерство здравоохранения обязалось платить нам ежемесячно зарплату, а ИНРА взял на себя размещение будущих врачей, предоставление им жилья и тому подобное. Пока министерство не назначит своих специальных представителей в провинциях, нашим непосредственным начальством там будут соответствующие руководители ИНРА.

Придумали мы и форму одежды — военного образца, светло-серого цвета, а ботинки и береты — черные. На левом рукаве — белый круг с желтой полосой и надписью: «Медицинская служба выпускников», «Министерство здравоохранения». Так формировался первый отряд медицинских работников на селе.

Приближался день отъезда. В наиболее отдаленные районы отправились поездом. В нашем поезде все ехали в Ориенте, и очень многие в горные районы.

Вдруг меня словно ударили по голове, и я с ужасом почувствовал, что проваливаюсь в пустоту. Я вцепился в сиденье и открыл глаза. Рядом со мной стоял один из товарищей и во всю мочь кричал: «Вставай! Подъем!» Я не помнил, когда заснул, но уже рассвело. Мне сказали, что мы подъезжаем. Я протер глаза и выглянул в окно. Места эти мне были знакомы с детства, я не раз ездил здесь поездом и потому сразу понял, что до Сантьяго еще не меньше часа.

Приведя себя в порядок, мы позавтракали кофе с молоком и бутербродами, которые показались нам необыкновенно вкусными. Возвращение в Сантьяго, мой родной город, пробудило во мне множество воспоминаний. Я не отрываясь смотрел в окно, а поезд мчался по долине между горами Сьерра-Маэстра и Ла-Пьедра. Перед моим жадным взором пролетают Дос-Бокас, Сан-Висенте, Бониато, Куабитас — места, где я жил в детстве и юности, — вызывая у меня самые разные воспоминания. Фруктовые деревья такие же огромные и прекрасные, как во времена моего детства. Вообще в этих местах много садов.

Последний разъезд, последний мост — и мы в Сантьяго. Поразительно тепло встречают нас жители этого города. Местная радиостанция с искренним волнением передает репортаж о нашем приезде. Мы встречаемся с Электрой Фернандес и другими руководителями провинции, уточняем последние подробности, а на следующий день товарищи начнут разъезжаться по местам, где им предстоит работать. Ночь мы провели в гостинице «Империаль» на улице Энрамадас. Четвертого марта на транспортном самолете Военно-воздушных сил большая группа товарищей отбывает в Баракоа, а оттуда часть из них поедет дальше. Совершенно ясно, что на Кубе происходят грандиозные социальные перемены, и события изо дня в день подтверждают это.

Итак, четвертого марта мы оказались на носу у того каймана, с которым сравнивают наш остров. Мы с женой и еще двое товарищей решили ехать на машине, которую нам предоставил отец одного из них, живший в Сантьяго. Нам казалось, что из окна автомобиля мы больше увидим и больше узнаем об этих краях.

Утром в аэропорту Сантьяго мы провожали группу, улетавшую самолетом Военно-воздушных сил. С ними отправился профессор Роберто Герра и его жена Эрминия. Герра не жалел сил для осуществления нашего начинания. Он даже носил нашу форму, словно тоже был выпускником университета. На этом самолете, улетавшем в восемь утра, мы отправили свой багаж, чтобы не перегружать машину, так как нам предстояло не только пересекать реки, но и подняться на знаменитый перевал через Ла-Фаролу. Накануне мы советовались с «ботерос»[2], которые знают этот маршрут, и они сказали, что дожди в горах еще не начались и мы сможем вброд переправиться через те двенадцать-тринадцать речек, которые встретятся нам на пути. Моя жена, я и один из наших спутников родились в Сантьяго, хорошо знали провинцию, кроме тех мест, куда направлялись, — они считаются самыми недоступными не только в Ориенте, но и на всей Кубе.

Мы выехали из Сантьяго, миновали Куабитас, Бониато, Сан-Висенте, Эль-Кристо, Сонго, Ла-Майа, Йерба-де-Гинеа, Эль-Сокорро, а в городе Гуантанамо сделали привал. После Гуантанамо шоссе кончается, и мы едем дальше по грунтовой дороге вдоль берега. Понемногу местность приобретает все более пустынный характер, хотя вдалеке виднеются сине-зеленые горы. Такого синего моря, как в этих краях, я нигде не видел — возможно, это из-за глубины, не знаю. Берег скалистый, усыпанный острой галькой, растет там чахлая трава и прибрежный кустарник.

По левую сторону дороги все тот же пустынный пейзаж, скалы то одинокие, то сбившиеся в кучу — высокие и низкие, — рахитичные колючие кусты, иногда встречаются стаи марабу, или арома, как их называют в Ориенте. Вдалеке виднеется горный массив восточней части Ориенте, там сходятся горные хребты Кристаль, Санта-Каталина, Моа, Тоа, Сьерра-де-Канастас, Сьерра-дель-Пуриаль и возвышается знаменитая Ла-Фарола, через которую нам придется переваливать по очень ненадежной дороге.

За нашей машиной поднимается облако мельчайшей пыли, которая постепенно покрывает волосы, брови и ресницы, и мы все вдруг словно поседели. Потом, уже в Баракоа, мы обнаружили, что пыль проникла не только в багажник, но и в чехол моей гитары, которая там лежала.

Мы миновали несколько сел и деревушек — Ятеритас, Макамбо, Сан-Антонио-дель-Сур, Якабо, Имиас. Вдоль дороги то тут, то там мелькают группы домишек, которые совсем не похожи на обычные деревенские дома на Кубе. Маленькие, грязные, серые, они будто погрузились в пыль. Людей почти не видно. Словом, от всей этой картины так и веет нищетой, заброшенностью и непередаваемой тоской.

После многих километров вдоль моря пыльная дорога резко сворачивает на север, удаляясь от побережья. Она незаметно, но неуклонно идет вверх, и на повороте сквозь кустарник мы увидели далеко внизу маленький пляж в форме полумесяца, песок которого блестел среди скал. Это был Плайитас, где в 1895 году высадились Хосе Марти, Максимо Гомес[3] и их товарищи.

В глубокой задумчивости смотрели мы с утеса на это историческое место. Из размышлений нас вывел звук мотора: приближался джип. От его пассажиров мы узнали, что по дороге можно проехать, вода в реках стоит невысоко, и продолжили свой путь на вершину Ла-Фаролы.

Реки мы пересекали без труда, потому что в сухой сезон они превращаются в узкие ручейки. Самую большую из них, Сабаналамар, переехали по броду, который нам указали местные жители.

По мере подъема менялись растительность, температура воздуха и общий вид местности. Почвы здесь уже черноземные, растительность обильная и разнообразная. Наряду с фруктовыми деревьями — манго, кокосовыми и банановыми пальмами — встречаются кофейные и какао, которые растут среди строевого леса. Чем выше мы поднимаемся, тем чаще попадаются сосны, громадные папоротники, орхидеи и большие, с толстыми стволами, ветвистые деревья. У них очень красивые листья и маленькие круглые светло-зеленые плоды. Иногда эти величественные раскидистые деревья — так называемые «хлебные» — просто усыпаны ими.