Читаем Большая и маленькая Екатерины онлайн бесплатно

Старый дом из красного кирпича. Третий этаж.

Дверь Ревазу открыла мать Русудан — Текле.

Просторная передняя с очень высоким потолком.

Текле прекрасно знала, что перед ней Реваз Чапичадзе, ее будущий зять, и поэтому, ничего не спрашивая, она провела его в комнату Русудан.

Русудан лежит на низкой широкой тахте, укрытая тонким одеялом цвета кизила. Под головой у нее голубая мутака[1] и маленькая белая думка. Она лежит на спине и будто спит. Вот она медленно приоткрывает глаза, легкая улыбка трогает ее губы, затем глаза ее снова смежаются, и она шепотом спрашивает: «Ты пришел?»

Около тахты — небольшое голубое кресло. Реваз придвигает его к изголовью тахты и, потирая руки, садится.

— Как хорошо, что ты пришел, — опять шепчет Русудан.

Реваз молчит. Он чувствует себя очень неловко, потому что в соседней комнате Текле. Да и только ли Текле? Сегодня воскресенье, и вся семья Русудан в сборе: мать Текле, отец Нико, брат Звиад, невестка Лили.

«Наверное, они скоро будут обедать. Я уверен, что Русудан не без умысла позвала меня в воскресенье, да еще в такое время. Хочет познакомить меня со своими. Пусть, мол, поговорят, оценят, решат…»

Русудан окончательно проснулась и окинула Реваза оценивающим взглядом. Ей понравилось, как он одет: черные туфли (правда, слишком сильно начищенные), черный костюм, белая рубашка, черный в белую крапинку галстук.

— Ты сегодня что-то очень красивый, — с улыбкой сказала Русудан и, приподнявшись на постели, одной рукой провела по его щеке, а другой обхватила за шею. Потом быстро притянула Реваза к себе и поцеловала в губы.

«Какие горячие у нее губы!»

Реваз положил ей руку на лоб.

«Лоб холодный, а губы просто пылают. Мы тут обнимаемся, а вдруг войдет ее мать?»

Реваз оглянулся на дверь.

— Сюда никто не войдет, — чуть слышно шепнула Русудан и, приподнявшись повыше, обняла его и крепко прижалась к его груди.

Реваз встал, поднял Русудан на руки и, как куклу, покачав ее, снова положил на тахту.

— Выйди в соседнюю комнату, я оденусь! — сказала Русудан и сунула ноги в шлепанцы.

— А ты разве не больна? — нарочито громко, с деланным раздражением спросил Реваз и усмехнулся.

— Была больна. Ты пришел, и я выздоровела!

Реваз вышел в гостиную. Он осторожно прикрыл за собой дверь, но эта осторожность оказалась ненужной — у двери в комнату Русудан с книгой на коленях сидела Текле. Казалось, она была настолько увлечена чтением, что и не заметила появления Реваза.

Реваз так и застыл на месте, смущенно глядя на Текле… Словно окаменев, сидела она в кресле, продолжая читать, и даже не взглянула на вошедшего в комнату гостя. Лицо ее показалось Ревазу сердитым:

«Не притворяйся! Я знаю, ты целовал мою дочь! Да, целовал и обнимал! Не рановато ли?.. Ну и хитрый же ты — молчишь и глаз поднять не хочешь. Можно подумать, что тебе стыдно или меня стесняешься. Ты виноват, поэтому и стыдно, а хочешь сделать вид, что ты застенчивый молодой человек, который первый раз пришел в незнакомую семью… От меня ничего не скроешь! Разве вы с Русудан дома одни? Дверь-то ведь я тебе открывала. Не мешало бы это помнить! И отец Русудан дома! Запомни его имя — Нико! Для тебя он будет батони Нико, а я калбатоно[2] Текле — так уж полагается, Брат Русудан со своей женой у себя в комнате. Дома столько народу, а ты прямо в комнату к Русудан…»

У Реваза мурашки пробежали по спине, дух захватило от волнения, он молча стоит, прислонившись к стене, а Текле продолжает сидеть в кресле, вперив взгляд в лежащую на коленях книгу, но, кажется, она не читает. Потом на ее лице появляется презрительное выражение: «Аудиенция окончена, молодой человек! Можете идти!» Но она не произносит этих слов, очевидно уверенная в том, что гость сам догадается и уйдет.

А Русудан почему-то не выходит из своей комнаты! Не видно ни Нико, ни Звиада, ни его жены! Наедине со своим гостем Текле припоминает ему его грехи.

«Сколько бессонных ночей я провела в ожидании Русудан, и все из-за тебя!»

«Что верно, то верно, калбатоно Текле! Русудан любит погулять после кино, вот мы и гуляем. Сначала пройдемся по проспекту Руставели, потом не спеша спустимся по Элбакидзе, на Верийском мосту ненадолго задержимся, а когда выйдем на набережную, Русудан совсем замедлит шаг. Я посмотрю на часы — скоро два. Тут уж Русудан заспешит, и мы только на минуту остановимся на Ленинградской улице, неподалеку от вашего подъезда. Русудан привстанет на цыпочки, заглянет мне в глаза, поцелует и убежит… А я спрячусь за деревом и жду, пока она войдет в парадное. Потом посмотрю наверх, на третий этаж, где у освещенного окна стоите вы, калбатоно Текле, ожидая Русудан… И вы удивлены, что теперь этот молодой человек стоит перед вами как сама святая невинность, не осмеливаясь даже глаз на вас поднять, и, конечно, и не думает извиняться…»

Текле сняла очки и закрыла книгу.

— Почему же вы стоите? Садитесь, пожалуйста!

Она сказала это так приветливо, что у Реваза отлегло от сердца. Он поднял голову и взглянул на нее.

Рядом с креслом Текле стояло такое же голубое кресло, как в комнате Русудан, но Реваз предпочел сесть на круглый черный стул у рояля.

— Играете? — все так же ласково спросила Текле.

— Иногда, — смущенно ответил Реваз.

— О, это прекрасно! По-моему, рояль создан именно для мужчины.

— Почему? Женщины тоже хорошо играют.

— Мужские руки — совсем другое дело. Они легко подчиняют себе клавиши, да и инструмент звучит как-то по-особому, когда играет мужчина, — убежденно сказала Текле и слегка улыбнулась.

«Видите? Текле не просто любительница музыки, она, оказывается, и разбирается кое в чем».

В комнату вошел Нико. Это был высокий, худощавый мужчина с бледным, несколько болезненным лицом, редкими белыми волосами и усами с проседью. «Настоящий историк», — подумал Реваз и, быстро встав со стула, пошел ему навстречу.

— Это — друг Русико, — многозначительно сказала Текле.

Нико слегка кашлянул, внимательно посмотрел на Реваза, пожал ему руку и сел в кресло рядом с Текле, что-то при этом тихо пробормотав. Реваз не расслышал, что именно, но почему-то улыбнулся. Нико заметил его улыбку и нахмурился. Реваз понял, что улыбка была неуместной, и сконфузился.

Внезапно спокойное лицо Нико Диасамидзе словно подернулось пеленой, глаза его стали меньше, черты лица начали расплываться… И вот уже не различить ни носа, ни усов, лицо Нико исчезло, и вместо него возникло лицо Текле. На коленях у Нико появилась раскрытая книга, на глазах — очки, вокруг глаз морщины. Взгляд его устремлен в книгу, но он не читает. Он перелистывает страницы жизни Реваза Чапичадзе.

«Знаю, прекрасно знаю, мой будущий зять, что вы собой представляете. В тридцать лет у вас уже готова докторская диссертация. (Мой сын Звиад на два года старше вас, но еще и кандидатскую не защитил, в аспирантах ходит.) Ваша диссертация о черве, да, о шелковичном черве. Безусловно, тема серьезная (на лице Нико которое было лицом Текле, появилась ироническая улыбка, не оставшаяся не замеченной Ревазом). Грузинский шелк славится издавна, и у него большое будущее. Это мне, историку, хорошо известно. Да что и говорить, в маленьком шелковичном черве таится большая сила… Впрочем, оставим пока в стороне и червя, и его силу, поговорим о другом. Вы думаете, что если у вас уже готова диссертация, то я не смогу отказать вам в руке дочери? Ничего подобного! Докторское звание еще не все! Нам нужно поближе познакомиться, молодой человек, лучше узнать друг друга…»

Сначала с лица Нико исчезли очки, потом появились усы с проседью, редкие седины на голове…

Реваз стоит у рояля, Нико и Текле сидят в креслах. В комнате напряженная тишина, и, чтобы нарушить молчание, Нико, слегка кашлянув, обращается к Ревазу:

— Ваши родители живут в Тбилиси?

— Нет, отец в деревне.

— А мать? — это уже спросила Текле.

— Я был на фронте, когда умерла мама.

— И ваш отец живет в деревне один? — удивился Нико.

— Да.

— Жизнь одинокого человека, да еще если он уже не молод, тяжела, ох как тяжела, — вздохнул Нико. — И близких родственников у вас нет?

— Нет, никого.

— А готовит отец тоже сам? — с удивлением спросила Текле.

— Сам, — смущенно ответил Реваз.

— Как это трудно! Просто невозможно себе представить, — грустно сказал Нико и, взглянув на стенные часы, подал жене какой-то знак.

Текле вышла из комнаты.

— Исторически доказано, — нарочито пробасил Нико, — да, историей подтверждено, что главной в семье являлась и является женщина, мать… Я сам тоже из деревни, из Квемохвити. Может, слышали?

— Да, я знаю эту деревню.

— Так вот, мы жили в Квемохвити. Я тоже был единственным ребенком в семье. Мой отец делал арбы, и к нему приезжали крестьяне даже из самых отдаленных деревень… Он был настоящим мастером своего дела. Семья у нас была крепкая. После смерти отца я решил забрать мать к себе, в Тбилиси, но она не захотела. «Еще чего выдумал», — сказала она и осталась жить в деревне. Мать моя была сильным человеком. Так как я не собирался возвращаться в деревню, она удочерила бедную соседскую девочку и полюбила ее, как собственное дитя. Когда девочка выросла, мать выдала ее замуж за человека, делавшего, как и мой отец, арбы. Однажды мать сильно заболела и попросила меня приехать. Когда я вошел в комнату, она, лежа в постели, качала люльку. «Это — мой внук, — сказала она мне. — Я уже состарилась, и дни мои сочтены, но я покидаю этот мир со спокойной душой, потому что мой дом стоит крепко и очаг в нем не угаснет».

…В комнату вошел Звиад. Он давно знает Реваза и поэтому поздоровался с ним как со старым знакомым и улыбнулся, дружески похлопав его по плечу. Потом Звиад позвал сестру и, не дождавшись ответа, быстро вошел в ее комнату.

— Так вот, в жизни грузинского народа, — продолжал прерванный разговор Нико, — женщина занимала особенное место, и это уже исторический факт.

— Наши историки пишут лишь о том, что они сами хорошо знают, но это ведь еще не есть история Грузии и грузинского народа, — каким-то неестественным голосом резко сказал Реваз и посмотрел на Нико.

— Ошибаетесь, и даже очень ошибаетесь, молодой человек, — отпарировал Нико, — так или иначе, но история Грузии изучена и написана. Правда, есть события, которые были либо просто забыты, либо по каким-то причинам остались неупомянутыми, но в основном, да, в основном, нам хорошо известны пути развития грузинского народа с древнейшего времени и до наших дней… К сожалению, многие думают так же, как вы, и уверяю вас — они сильно заблуждаются.

Наконец появилась Русудан. Поздоровавшись с отцом, словно давно его не видела, она бросила исподлобья быстрый взгляд на Реваза и улыбнулась.

Текле объявила, что стол накрыт, и пригласила всех в столовую.

Когда подняли тост за Реваза, Звиад встал и, подмигнув Русудан, неожиданно выпалил:

— За здоровье нашего зятя!..

Реваз опешил.

Русудан вскочила из-за стола и выбежала из комнаты.

Текле и Нико с невозмутимым видом продолжали сидеть на своих местах, а жена Звиада Лили так хитро посмотрела на Реваза, словно хотела угадать его мысли.

Реваз встал, но тут же почувствовал на своем плече руку Текле.

— Садись, сынок, мы все знаем.

Реваз с трудом скрыл охватившее его волнение. Теперь уже он улыбнулся Лили и смело посмотрел в глаза будущему тестю.

Нико, произнося тост, разразился такой длинной речью, что Текле и Звиад устали от его многословия, и только Реваз с большим вниманием дослушал его до конца. Он и сейчас не забыл смысла сказанного им тогда.

«Семья была и остается основой основ нашей жизни. Пока крепка семья, и государство стоит, как крепость. Если же семья рушится, то и государству нелегко. Это прекрасно понимали наши предки, и семья была для них святыней. Благополучие семьи зиждилось на беззаветной любви… Муж любил жену, жена любила мужа, и так вот, в мире и радости, жили скрепленные любовью семьи…»

…Звиад привел Русудан и усадил ее рядом с Ревазом.

Она, улыбаясь, заговорщически подмигнула Лили.

— Давайте назначим день свадьбы, — глядя на Реваза в упор, сказала Лили.

За столом наступило неловкое молчание.

Нико слегка кашлянул и, очевидно решив, что Реваз стесняется Текле, попросил ее заняться чаем. Как только она вышла из комнаты, он решительно заявил:

— Да, моя невестка права. Давайте договоримся о дне свадьбы.

…В Ваке на Имеретинской улице Реваз строит собственный дом. Два года назад он получил участок и после этого с головой ушел в строительство. Сейчас уже возводятся стены, и через год дом будет готов. Русудан и Реваз давно решили, что будут справлять свою свадьбу в новом доме.

Реваз что-то тихо прошептал на ухо Русудан, показав глазами на ее родителей. Он хотел, чтобы она сказала об их уговоре, но Русудан продолжала сидеть, словно в рот воды набрав, и в ответ только больно наступила Ревазу на ногу.

И тогда Реваз заговорил сам:

— Батоно Нико, я строю дом.

— Ну, а кто же вам мешает? Стройте себе на здоровье!

Реваз рассказал будущему тестю о том, как идет строительство дома. Тот сначала по привычке кашлянул, а потом вдруг от души рассмеялся.

— У нас, слава богу, квартира большая. Места на всех хватит, — сказал он. — А про строителей и не говорите, уж я-то их знаю. Если пообещают сделать в этом году, то и через несколько лет не дождешься. Нам обещали эту нашу квартиру отремонтировать за месяц, а на деле вышло так, что мы два года жили в грязи! Да, о чем это я говорил? Квартира у нас большая, и, пока ваш дом выстроится, вы с Русудан будете жить у нас. А свадьбу откладывать не стоит.

Все согласились с Нико и решили сыграть свадьбу через воскресенье.

Потом все пошло своим чередом.

Реваз перешел жить к Русудан, и первое время чуть ли не каждый день дом их был полон гостей.