Читаем Дорога в небеса онлайн бесплатно

Страшно, когда взгляд «кусает». Ещё страшнее, если это глаза некогда родного человека. Не по крови, но по жизни.

У неё был один единственный сын Санька, но и его лучшего друга она считала своим ребёнком. Она была им Матерью: всегда знала, что происходит у них в школе, принимала все шалости, любила безусловной любовью и очень вкусно кормила. Названый сын Серёжа был ей не в тягость, ведь с ним Санька охотнее ел, раскрепощался, был не таким замкнутым.

Ребята росли вместе, делили радости и невзгоды, были друг другу тем самым плечом, которое поддержит в трудную минуту и не даст оступиться.

А сейчас Она смотрит так, будто я во всём виноват. Ей не нужно ничего говорить, чтобы мне захотелось исчезнуть, превратиться во что-то невидимое, ей нужно просто пройти рядом. Всем телом ощущаю ненависть, исходящую от этой женщины, смешанную с обидой. И не понимаю, почему свинцовым туманом ложится на меня чувство вины, тогда как я просто выжил.

Вокруг шутки, смех и неистовое желание разгромить, наконец-таки, укропов. Атмосфера доброжелательная, несмотря на то, что ребята находятся в лесу, в блиндаже. Хотя блиндажом назвать это строение сложно, скорее землянка.

Находились они в выкопанной ими же яме. Вместо потолка бревна, дверь заменил висящий спальник, а лежали на нарах собственного изготовления. В тесноте да не в обиде сейчас разговаривало там, перебивая друг друга, около 20 человек.

Люди разного возраста, профессии и национальности объединились в единый организм для уничтожения фашизма двадцать первого века. Их цель — добить ту гадину, что не добили наши деды и прадеды. Они — добровольцы, легендарные «Чёрные гусары», 15 бригада.

Бойцы «Чёрных гусаров» выступают в зоне СВО в составе группировки ВС РФ «Центр» (известны под названием — «Отважные»)

Он лежал на нарах и вслушивался в разноголосье, доносившееся отовсюду.

— Белый билет у меня. Не хотели брать в армию, а теперь пригодился. Ну, задам я им завтра! — говорил крепкий юноша 25 лет с позывным Тихий. Глаза блестят, от адреналина улыбка не сходит с лица. Очень хочет почувствовать романтику войны.

— Ты, брат, смотри, чтобы тебя не взяли на мушку прежде, — ответил ему мужчина лет 50–55 с испещренным морщинами лицом. — Это только кажется, что воевать легко. Я уже на третье задание выхожу. И не знаю, вернусь или нет.

— Отчего же? — спрашивает Тихий. — Все вернёмся! Замочим их и вернемся героями. На Красную площадь поедем, маршировать будем в форме парадной и с медалями на груди.

— Эх, совсем зелёный ты ещё! Чего сюда сунулся-то? — всё тот же мужчина спрашивает юношу.

— Да говорю же: белый билет дали! А я так хотел в армию. Из калаша пострелять, марш броски побегать, окопы рыть. А ты почему здесь?

— Дурак я, вот почему. Четыре сына у меня да жена красавица. Все мальчишки погодки, а я их выучить нормально не смог. Нигде таких денег не заработаю, как здесь. А если вдруг Богу душу отдам, то не зря. Ребяткам моим хоть деньги оставлю. Старт во взрослую жизнь, — так рассуждал мужчина по прозвищу Дед.

— А я адреналина захотел, — рассмеялся третий рыжеволосый парень с позывным Рыжий. — Дома всем неприятности приношу, всегда меня из передряг разных родственники вытаскивают. Вот стану героем, гордиться будут.

— А ты чего из дома ушёл? — обратился он к мужчине лет 40. Голубые глаза, нос с горбинкой, взлохмаченные волосы и шрам в пол-лица. Позывной Тарзан.

— Жена от меня ушла, сына забрала. Не нужен им, говорит.

— Вернуть таким образом хочешь? — спросил Рыжий.

— Нет, сдохнуть хочу. Не жалея себя завтра пойду, всё равно никто не ждет дома.

— А родители?

— Мать одна, и то алкашка. Не хочу я на белом свете жить и точка. Все! Тишина. Завтра сборы и в темноте выходим, — отрезал Тарзан и удалился.

Все нехотя послушались приказа командира, и веселый гомон, хоть и не сразу, прекратился.

Лёжа на нарах, он вслушивался теперь в тишину и думал о своей жизни. Мысли переполняли голову. Да, он давно решил подписать контракт и уйти добровольцем. Это не сиюминутное решение. Раздумывал он примерно полгода. Взвешивал все «за» и «против». Прекрасно понимал, что это опасно и штурмовики долго не живут. Но он очень хотел.

Хотел доказать всем вокруг, и в первую очередь себе, что он — настоящий мужчина, что за Родину постоять сможет, что, в конце концов, ничем не хуже тех других Героев, о которых книги рассказывают.

Лежал сейчас и вспоминал испуганные глаза матери, когда сообщил ей о том, что идёт на СВО. Как побледнела она и заголосила, а он успокаивал. Сказал в тыл пойдет, машины перебирать. Что не опасно совсем. А она плакала и отговаривала. Но заявление уже было рассмотрено, и на следующей неделе его ждали в воинской части для прохождения обучения.

Вспоминал теплые похлопывания брата по плечу, который говорил, что всё будет хорошо, а сам пытался всё время отвернуться. Видел желваки на его щеках. Они противоречили словам, но было приятно.

Вспоминал свою девушку Анюту, которая обещала ждать и верить. И именно эта вера сейчас окрыляла его, гнала на подвиги. Но холодный рассудок говорил, что просто так подставлять спину опасности нельзя.

С Анютой они знакомы со школы. Вместе играли, учились, потом и повзрослели. Не хотела она отпускать его, но такой человек её суженый: если вбил в голову свою какую-то идею, то пока не исполнит задуманное, не оставит.

В последнюю неделю из своих рук его руки не выпускала. Слишком весёлая была, смеялась всё время, а по ночам плакала тихо в подушку.

Потом о друге подумал, который спал сейчас на соседних нарах. Позывной ему дали Залп, потому что всегда коротко говорит, по делу. Добродушный, честный, справедливый. Разговор их последний перед выездом вспоминал. Вспомнил, как отговаривал он Саньку от участия в СВО. Не его это совсем, не понимает друг, что ждёт его впереди. Почти смог выбросить эту идею из его лохматой головы, да только тот, оказывается, даже с ним не поделился, всё равно своё сделал. «Что я тут буду без тебя делать, когда ты уйдешь? Тем более в военкомате сказали, что не разделят нас, помогать друг другу будем, как всегда это было». А наутро позвонил счастливый и сказал, что с ним идёт.

Про таких говорят «из одной песочницы». В школе за одной партой сидели, в техникуме тоже одном учились, потом квартиру снимали вместе, только на работу разную ходили. Вот так и получилось: пошёл один — за ним второй. Только распределили их не в одну группу: гранатомётчик и пулемётчик.

Он знал: по ним первым будут палить. Понимал, что, возможно, это последняя ночь, но надеялся на лучшее. На войне много военнослужащих. У каждого своя задача, своя должность, только вместе можно добиться такого желаемого мира. Одно он для себя решил точно: если враг возьмёт в окружение, то не сдастся в плен — взорвёт гранату и всё тут.

Вспомнил дом родной, свою комнату, местами отклеивающиеся обои и… провалился, наконец, в тревожный сон.

Наутро все собирали рюкзаки, аптечки, чистили оружие, морально готовились к заданию.

Тарзан был очень сосредоточен и проверял все вещмешки самостоятельно. Он понимал: очень многое сейчас зависит от него — командира добровольческого отделения. Хотел ещё раз взглянуть на сынишку, позвонить ему, сказать, что всё будет хорошо, папа вернётся домой, но использовать телефон — значит подставить товарищей, так как враги могут отследить звонок и отправить дроны.

Дед молился. Только молился не за себя, а за сыновей. Желал, чтобы если Бог не пощадит его, то пощадил бы родных. Что-то бормотал, часто высмаркивался в платок, вышитый руками жены.

Тихий в этот момент не мог вести себя согласно позывному. Громко смеялся, рассказывал разные истории из жизни, пытался быть везде и всюду. Как будто уже сейчас хотел увековечить память о себе. Иногда он начинал странно подергивать плечами, словно изображает движения какого-то танца.

Рыжий же несколько раз молча перебирал содержимое рюкзака и все равно чего-то не мог досчитаться. Испортил пару перчаток, прежде чем сделал всё, как нужно.

На тактических перчатках отрезали пальцы. Иначе ими вообще ничего не сделать: ни магазин зарядить, ни стрелять нормально. В бронежилетах 8 магазинов, 2 аптечки, сбросник, 3 гранаты (одна для себя, если возьмут в плен) и дофига патронов россыпью в сумке сзади.

Пришёл батюшка. Рассказал, за что мы воюем, почему не страшно умирать. Сначала мы не поняли, к чему это он. Потом командир всё объяснил.

Мы шли умирать. Нам сказали сразу, куда пойдем, там полная жопа. Вам нужно пойти туда, взять то. Там уже лежат 100 или больше наших. Мы понимали: не все вернемся. Поэтому на касках писали позывные. Каски пристегивали не все, потому что если голова маленькая, каска скачет и неудобно. А дрон прилетит в голову, она все равно где-нибудь рядом лежать будет. Так нас распознают.

Мы все немного на взводе в этот день. Кто-то прощался с родными, кто-то нарочито громко смеялся и рассказывал разные небылицы, а кто-то замкнулся в себе.

Ждали целый день. Слонялись по лагерю бесцельно, так как все уже собрано. Всё наготове, в голове мысли: «Вернусь или нет?». И поделиться не с кем. Родным не говорил, потому что не хотел напугать, а произнести вслух эти слова в лагере казалось опасно. Как будто от этого мысли тут же материализуются, и все мы разом исчезнем.

Как могли, мы с Санькой подбадривали друг друга. Он немного притих, и я был немногословен. Но слов и не нужно. Понимали всё с полувзгляда.

Вспомнили только, как на костер ходили вместе. Жарили шашлыки, подпевали своими далеко не прекрасными голосами группе «Фактор 2». Потеряли тем вечером новый санькин топор, потом вместе извинялись перед его родителями.

Зимой темнеет рано. Не стал исключением и сегодняшний день. Смотришь в темноту, и сердце помимо воли начинает биться быстрее, потому как темнота эта — наше будущее. Темное, загадочное, опасное. Когда тревога достигла своего апогея, когда показалось, что момент икс не наступит никогда, нам объявили, что все готово и нужно выдвигаться.

Приехали к нулю в какой-то НП, во втором часу ночи начали выходить по 4 человека. Я вёл группу последним.

На группы нас поделили заранее. Шли четверками туда, где до сих пор сидели хохлы. Нам нужно взять эту точку. Взять, во что бы то ни стало.

Парни уходили. Ушел и Залп. Мы не успели даже проститься, думали, что увидимся на поле боя и прикроем друг друга. Время бежало очень быстро, и вот уже нас осталось четверо: я, Дед, Рыжий и Тарзан. Выжидаем еще пару минут, тоже идем. В этот момент вся тревога улетучилась. Больше не нужно думать, что впереди, как все пройдет и ждут ли нас дома. Адреналин и чувство невесомости захватило все тело, хотелось только одного: дойти до места, убить как можно больше врагов. Страшно уже не было.

Когда заходишь в первый раз, не всегда по звуку можешь определить, что конкретно летит в небе. В твою сторону или нет. Не понимаешь, в какой опасности ты находишься. Страх отсутствует ровно до того момента, пока всё идет гладко. Но как только слышишь небесную артиллерию, всё сжимается от ужаса.

Я шел первым. За мной Дед, Рыжий, Тарзан замыкающим. Иногда казалось, что реальность куда-то уходит, вдалеке вовсе не смертельная опасность, всего лишь салют, как на день города. Летят эти птички красиво.

Шли долго, так как местами приходилось перебегать от одного объекта к другому. Вокруг шум, свистит артиллерия. Страшно, но уже не так заметно.

Кассета летит, светится красной точкой. Ночью, когда мы шли, небо было красным, даже фонарика не надо. Но красиво, сука, так, что аж за душу берёт.

И вот впереди заветный объект, куда мы должны прийти. От радости и от волнения я потерял бдительность. Повернулся к Деду, но жгучая боль пронзила всю правую сторону. Я упал лицом вниз. Товарищам не до меня, нужно выполнять задание. Спросили только, жив ли я, и пошли дальше. Тарзан ругнулся, занял моё место впереди и повёл группу. А я смотрел им вслед и не понимал, что произошло. Смотрел на небо, усеянное красными точками, которое казалось сейчас праздничным. Ужас смешался с восторгом.

Боли не чувствовал, только ощущал теплоту, которая разливалась по всей правой части тела и слышал запах меди и железа. Я понимал, это кровь течет, остановить которую не могу, как и пошевелиться.

Вспомнил Саньку — друга, который вышел раньше меня. Интересно, где он? Может, лежит, как и я сейчас где-то в поле и не понимает, что происходит?

Увидел лицо инструктора, который кричал: «Вспышка!». Все разбегались за 3 секунды и падали. А он ходил, смотрел и стрелял в землю около головы. Это делалось, чтобы мы привыкали к выстрелам и артобстрелам. Но, как оказалось, к этому невозможно заранее подготовиться.

Сейчас я лежу посреди поля на дрожащей земле. Вокруг шум, в ушах звон, голова свинцовая, ощущение беспомощности, отчаяния. Я понимаю, один, без помощи, я уже никуда не доберусь. До блиндажа не очень далеко, но каждое движение сопровождается нестерпимой болью.

И я сдался. Я принял поражение и просто ждал, когда потеряю сознание и всё закончится. Мысленно прощался с мамой, братом, Анютой. Моя красивая, такая добрая Анютка, ты, наверное, переживаешь сейчас за меня? Прости, что не рассказал тебе правды. Мама, ты даже не знаешь, что я ушёл на задание. Умоляю, будь сильной, не наделай глупостей! Брат, тебе придётся теперь заботиться о маме, жить за нас двоих. Я верю, когда-нибудь, ты обретёшь счастье.

Понимал, больше не увижу солнца, а так хочется! Именно в этот момент захотелось погреться под его лучами. Но на улице снег. Крещенские морозы. И война. В носу защипало. Я закрыл глаза.

Я быстро бежал по снегу, проваливаясь, спотыкась. Холод сковывал движения, я пытался бежать дальше. Мне просто необходимо добежать до Саньки, чтобы показать ему новый спиннинг, позвать на рыбалку. Глаза слепит солнце, мороз режет кожу, но я не могу не поделиться радостью с другом. Наконец, добежал до его дома, громко крикнул: «Сааанька!». Где-то резко взлетели птицы. Я всё кричу, но он почему-то не слышит. Голос садится, мне становится трудно дышать, я понимаю, это лишь очередное воспоминание. Сам лежу в поле, жду, когда моё тело сдастся, так же, как я.

Прошло, как мне показалось, пару часов, умирать мой организм не хотел. Коченеть тоже. Тогда я вытащил штык-нож, перерезал лямки рюкзака, сбросил все утяжелители, решил ползти. Будь что будет. Попытаться стоит.

Я пополз. Через боль, грязь, вопли, раздающиеся отовсюду. Видел неподалеку таких же ребят, как я сам, которые цеплялись за жизнь. Видел, как некоторые, стиснув зубы, карабкались из последних сил; видел тех, кто сдался, ждал госпожу с косой. Но я ничем не мог помочь ни одному из них, потому что не мог нормально помочь даже себе.