Читаем The Struggle for the Eurasian Borderlands. From The Rise Of Early Modern Empires To The End Of The First World War онлайн бесплатно

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Альфред Рибер «Борьба за евразийские пограничные территории. От возвышения империй раннего Нового времени до окончания Первой мировой войны»

Оглавление

Введение

1. Имперский космос

Западная Евразия

Российская империя

Borderlands

Сопротивление

2. Имперские идеологии: культурные практики

3. Имперские институты: армии, бюрократии и элиты

4. Имперские пограничные столкновения

5. Имперские кризисы

6. Имперское наследие

Заключение: Переход

Введение

В данном исследовании утверждается, что великие кризисы XX века - две мировые войны и холодная война - имели общие истоки в сложном историческом процессе, который я называю борьбой за евразийские пограничные территории. Эта борьба мыслится как происходящая на двух уровнях: сверху - в процессе государственного строительства; снизу - в реакции покоренных народов. Основными акторами имперского государственного строительства в Евразии на первом этапе были Габсбургская, Османская, Российская, Иранская (Сефевидская и Каджарская) и Цинская мультикультурные империи. В конкурентной борьбе за территорию и ресурсы они расширялись от своих первых центров силы вдоль движущихся военных границ, вовлекая друг друга в войну, дипломатию и культурные практики за гегемонию над пограничными территориями на своих перифериях. Снизу народы пограничных территорий, оказавшиеся под имперским владычеством, стремились поддерживать свою культуру, защищать свою автономию, восстанавливать или достигать независимости, сопротивляясь или подчиняясь имперскому правлению.

Стимулом и вдохновением для данного исследования послужили многолетние занятия европейской, российской и сравнительной историей, в ходе которых постоянно возникал ряд сложных вопросов, знакомых каждому студенту, изучающему международные отношения и глобальную историю. Как можно объяснить, что, за исключением войн за объединение Италии и Германии, все крупные и мелкие войны, которые велись в Европе и Азии с Венского конгресса 1815 года до середины XX века, начинались на евразийских пограничных территориях, расположенных на периферии многонациональных континентальных империй, которые после гражданских войн и интервенций 1918-1920 годов стали государствами-преемниками? Список таких конфликтов впечатляет: Крымская война (1854-1856); Русско-турецкая война (1877-1878); Вторая афганская война (1879); Китайско-японская война (1894-1895); Русско-японская война (1904-1905); две Балканские войны (1913-1914); Первая (1914-1918) и Вторая (1939-1945) мировые войны; Гражданская война в Китае (1946-1949); Корейская война (1950-1953). Как еще объяснить, что континентальные империи Габсбургов, Османов, Романовых, Сефевидов, Каджаров и Цин, пережив соперничество за свои территории в течение многих веков, рухнули в результате революции.

Почему, наконец, императорская Россия была прямо или косвенно вовлечена в большинство этих конфликтов? Ставя и пытаясь ответить на эти вопросы в контексте la longue durée, борьба за пограничные территории может помочь представить в новой перспективе и основные конфликты XX века. Евразийские пограничные территории стали местом зарождения холодной войны - прелюдии к третьей мировой войне, которая, к счастью, так и не была развязана, - а также окончания холодной войны с распадом восточноевропейского блока, отделением советских пограничных территорий и распадом государств-преемников Чехословакии и Югославии. Но это аспекты борьбы, которые требуют отдельных исследований. Сложность борьбы на имперском этапе с раннего модерна до XX века требует широкого сравнительного и транснационального подхода. Это объясняет тематическую организацию книги и, как я надеюсь, оправдывает ее большой объем.

В главе 1 объясняется и иллюстрируется, что подразумевается под геокультурным подходом, а затем он применяется к трем пространственным понятиям - Евразия, пограничные земли и границы, сформировавшиеся в результате сложных исторических процессов на протяжении длительных периодов времени. Интерпретированные как место, процесс и символ, эти понятия отражают меняющуюся природу политики, войн и культурных практик в различных физических ландшафтах с начала современного периода до XX века. В главе также описывается динамическое взаимодействие между стратегиями имперской экспансии: завоеванием, колонизацией и обращением, и ответными стратегиями: приспособлением и сопротивлением.

Глава 2 посвящена эволюции имперских идеологий и культурных практик как политических теологий. Династии и правящие элиты мультикультурных государств разрабатывали их, чтобы придать имперскому правлению легитимность, обеспечить всеобъемлющий принцип власти и объединить разнородное население, попавшее под их контроль. В главе 3 рассматриваются институциональные основы имперского правления, особое внимание уделяется армии, бюрократии и кооптации элит как инструментам мобилизации человеческих и материальных ресурсов, необходимых для поддержания конкурентной позиции в имперском соперничестве.

В главе 4 анализируется длительная борьба за пограничные территории вдоль семи евразийских рубежей: Балтийского побережья, Дунайского пограничья, Понтийской степи, Кавказского перешейка, Транскаспийского региона и Внутренней Азии, где расположены многие из участков, которые впоследствии станут "горячими точками" в ходе двух мировых войн и холодной войны. В период до последней четверти XVIII века империи Габсбургов, Османов, России, Сефевидов и Цин занимали относительно равные позиции по отношению друг к другу. В этот период сопротивление имперскому правлению со стороны покоренного населения предвосхитило полномасштабные националистические движения и классовые противоречия последующего периода. В это же время Российская империя стала превращаться в гегемонистскую державу в Евразии. В этот период впервые экспансии России был брошен серьезный вызов со стороны наполеоновской Франции, Великобритании и Пруссии/Германии. Тем не менее, несмотря на временную неудачу в Крымской войне, она сохраняла свое превосходство вплоть до начала XX века. Наконец, в этот период постепенная и фрагментарная адаптация западных конституционных идей и культурных практик, а также экономическое проникновение начали подрывать господствующие идеологии и институты имперского правления в Османской, Каджарской и Цинской империях, создавая внутреннюю напряженность, которая ослабляла их сопротивление российской и, в меньшей степени, габсбургской экспансии.

В главе 5 анализируются нарастающие внутренние противоречия имперского правления во всех мультикультурных государствах. Попытки правящей элиты применить заимствованные из-за рубежа меры в области образования, военной подготовки и управления, кульминацией которых стало внедрение конституционных экспериментов, дали неоднозначные результаты в борьбе с растущими разногласиями среди покоренных народов пограничных территорий. Они стали основными причинами конституционных кризисов, которые почти одновременно разразились в Российской, Габсбургской, Иранской, Османской и Цинской империях, пошатнув основы императорской власти. В заключительной главе показано, как сохраняющиеся факторы борьбы за пограничные территории пережили разрыв войны, революции и гражданские войны 1914-1920 годов.

Эта книга не стремится вызвать ностальгию по империи; тем более она не является торжеством национализма - настроений, слишком распространенных в исторических трудах после окончания холодной войны. Если и есть несколько путеводных нитей через паутину обстоятельств и структур, сменяющих друг друга в этом повествовании, то это сложность государственного строительства Евразии; постоянство проблем, которые географическое и культурное разнообразие ставило перед правителями и управляемыми в их различных устремлениях; и разнообразие ответов - реформы, репрессии, восстания - которые они придумывали для решения этих проблем. Эти три нити вплетают в повествование непрерывность, которую не нарушают даже очевидные разрывы, позволяя вновь связать их как бы разными руками.

На этом этапе необходимо принести два кратких извинения. Проводя сравнения, демонстрируя переносы и транснациональные (а лучше транскультурные) влияния, данное исследование стремится анализировать события и проблемы с разных точек зрения, что требует сочетания тематических и хронологических глав. Это предполагает некоторые повторы, которые, как надеются авторы, будут скорее наставлять, чем раздражать читателя. Например, в главе 1 колонизация рассматривается как ключевой фактор завоевания евразийских рубежей, а в главе 4 она предстает как инструмент государственной политики в борьбе за пограничные территории. Аналогичным образом, роль религиозных институтов проявляется в различных контекстах: как сила обращения в веру, как основа имперских идеологий и как элемент кризиса имперских систем.

Вместо библиографии в примечаниях указаны источники и даны комментарии к основным историографическим спорам, которые продолжают жить в науке по многим вопросам, поднимаемым в ходе исследования. В синтезе такого рода опора на вторичные работы неизбежна, и это, в конце концов, не так уж плохо. За последнее поколение открытие и изучение новых архивных источников, внедрение новых теоретических подходов и относительно скромный, но заметный отход от европоцентристского уклона в историографии значительно обогатили науку об империях, без которой настоящее исследование было бы невозможно. Хотя примечания могут показаться обильными, они не включают все источники, к которым обращались, и я приношу извинения за любые существенные упущения.

1. Имперский космос

Понятие пространства стало предметом многочисленных споров в мире науки. С одной стороны, "пространственный поворот" заменил физическое основание географии символическим значением. Одним из результатов стала картография, в которой пространство отказывается от своего независимого существования в пользу ментального картографирования. Такие термины, как границы, рубежи, границы и место, широко используются для обозначения практически всех аспектов культуры. Другим, менее радикальным результатом стало восстановление давно разорванных связей между географией и историей путем возвращения культурного фактора. Именно этот подход используется в данной главе для обозначения Евразии, пограничных территорий и границ - ключевых компонентов имперского пространства.

Мой подход отличается от двух широко распространенных теоретических подходов: геополитического и цивилизационного. Оба они делают акцент на одном факторе, лежащем в основе международной политики, будь то физическая география или идеология. На практике они сводятся к эндорсинговому детерминизму. Оба разделяют пространство статичными линейными границами. В отличие от этого, в настоящем исследовании Евразия, ее границы и пограничные территории интерпретируются как пространства, сформированные сложными торическими процессами, образующими геокультурный контекст, в котором будут рассматриваться великие события ХХ века. Мое предпочтение геокультурного подхода перед геополитическим и цивилизационным также частично основано на том, что дискурсы геополитики и цивилизации в применении к Евразии были идеологически причастны к наступлению холодной войны.

Три подхода

Термин "геополитика" имеет интеллектуальные корни в работах немецких географов XIX века.1 Впоследствии англо-американская школа публицистов и ученых сформировала эти идеи в новую теорию международных отношений, которая сосредоточилась на предполагаемом стремлении России к контролю над евразийским земельным массивом, обеспечивающим природные ресурсы, необходимые для достижения глобальной гегемонии. В значительно переработанном, но узнаваемом виде их взгляды получили широкое признание в первые годы XX века и в период после Второй мировой войны в спорах о советской внешней политике, особенно в работах таких влиятельных ученых, высокопоставленных советников и политиков, как Николас Спайкмен, Исайя Боуман, Джордж Кеннан и Дж. Эти идеи стали общей монетой политики сдерживания.

В то же время в конце XIX - начале XX века другая группа американских публицистов, опираясь на тезис Фредерика Джексона Тернера о влиянии пограничья, продвигала идею создания американской заморской империи. Их пропаганда объединила геополитику, социал-дарвинизм, Манифест Судьбы и политику открытых дверей. Этот кластер идей также имел ярко выраженный антироссийский уклон и занял важное место в дебатах на Парижской мирной конференции 1919 года и в межвоенный период. Воспринимаемая геополитическая угроза российского господства в Евразии сплелась с идеологией американской миссии, заложив основы американской внешней политики в первые годы холодной войны. Она продолжает оставаться основой историографии России и Евразии.