Читаем Песнь в мире тишины (Рассказы) онлайн бесплатно

Издательство

«Художественная литература»

Ленинградское отделение

Ленинград 1968

Перевод с английского

A. E. COPPARD

SONG IN A QUIET WORLD

TALES

Составление

и вступительная статья

Э. Урицкой

Оформление художника

Г. Курочкиной

В автобиографической книге Коппарда, вышедшей посмертно и носящей традиционное для этого жанра название «Это я, о господи!»[1], помещены его фотографии. Одна из них относится к 1901 году. На ней изображен темноволосый худощавый юноша в спортивном костюме, застывший в классической позе стартующего бегуна. Это отличный, очень резкий снимок. Жаркий летний день. Скошенный луг. Бегун весь в нетерпеливом порыве — сдвинуты брови, наморщен лоб, напряжены мускулы тонких нервных рук, вытянутой шеи. Он младший клерк в одной из брайтонских торговых фирм, увлекается бегом на короткие дистанции, пишет стихи, которых никто не печатает, много и без всякой системы читает. Ему нравятся Мильтон, Вордсворт, Китс, Браунинг. Он благоговеет перед Шекспиром и зачитывается Уитменом. Драйдена он не переносит, но «упивается радостью», смакуя поэзию Байрона и Шелли «маленькими глоточками». Он самоучка, однако круг его интересов весьма обширен — тут и музыка, и живопись, и, конечно, литература.

Позади двадцать три года, прожитые трудно, но интересно. Сын портного и горничной, Альфред Эдгар Коппард родился 4 января 1878 года в Фолкстоуне, графство Кент. Отец его, Джордж Коппард, «свободомыслящий радикал», как характеризовал его впоследствии сын, умер двадцати девяти лет, оставив жену и четверых детей — после единственного сына одна за другой родились еще три дочери. Он запомнил отца на всю жизнь. Высокий, худой, бородатый, по воскресеньям портной брал с собой сына, и они отправлялись на прогулку в окрестности Брайтона — приморского городка, где прошло детство будущего писателя. Чахоточный портной, всю неделю задыхавшийся под низким потолком полутемного фабричного барака, где он строчил офицерские мундиры, любил и понимал природу. В праздники и в будни, зимой и летом отец носил все тот же короткий сюртук. Верхнего платья у него никогда не было, башмаки вечно нуждались в починке, шляпа давно потеряла форму. Болезнь и нужда не пощадили его.

Шести лет Коппарда отдали в школу. Там учили чтению и письму, а также арифметике, в изучении которой он дошел до тройного правила, правда, так и не успев постичь эту премудрость: овдовев, мать принуждена была взять его из школы — не таков был ее заработок гладильщицы в прачечной, чтобы платить за обучение сына.

Трудовая жизнь началась в десять лет. У отца был брат, бывший матрос, считавшийся в семье богачом. Он жил в Лондоне и работал машинистом на железнодорожной станции Ливерпуль-стрит. Он согласился помочь вдове и взял к себе племянника. У него было четверо детей, и, кроме того, он держал квартирантов. Один из них, Джек Мак-Кирли, приохотил мальчика к чтению. По субботам он посылал его за еженедельными выпусками «Образцовой библиотеки Дика», по пенни за выпуск, где печатались удивительные приключения знаменитых разбойников XVIII века Джонатана Уайлда и Джека Шеппарда, «Лондонская башня» Гаррисона Эйнсворта и даже романы Поль де Кока!

Лишний рот пришелся не по нраву тетке, и мальчика отдали в портновскую мастерскую мистера Алебастера, где полдюжины женщин гнули спины над шитьем мужских брюк, а в обязанности ученика входила сортировка тряпья и много другой тяжелой и грязной работы. Его дразнили деревенщиной, было голодно, дважды в день приходилось пересекать огромный город, чтобы попасть на работу и потом вернуться домой. Впечатления от мастерской мистера Алебастера нашли отражение в рассказе «Гладильщик».

В тринадцать лет он возвращается к матери в Брайтон. Он многое увидел в Лондоне и кое-чему научился. Он больше не был «деревенщиной» — теперь его дразнят «кокни», то есть лондонец из низов. В Брайтоне он запоем читает, пишет стихи и даже отваживается послать в журнал некую балладу — правда, она так и не увидела света…

Всего несколько лет прошло со времени увлечения «Лондонской башней», но теперь он не прельстился бы подобным чтением. Будущий писатель усердно посещает брайтонскую библиотеку. Он увлекается Чосером и отдает должное романам Диккенса и Гарди. Вкусы его вполне самостоятельны: он наслаждается сложным, тогда еще малоизвестным Генри Джеймсом и даже, «ниспровергая авторитеты, насмехается над великим Киплингом»! В автобиографии Коппард пишет, что у него никогда не было наставника или старшего друга, который мог бы руководить его чтением и самообразованием либо как-то влиять на его вкусы. В те времена не существовало вечерних школ или курсов, где человек, стремящийся к знанию, мог бы получить совет и помощь. Вот почему в своем чтении юноша руководствовался лишь инстинктивной потребностью. «Такая подготовка, — пишет Коппард, — бесспорно, сделала меня противником какой бы то ни было системы, упрямым, самоуверенным и нетерпимым, но мне кажется, что она-то и раздула ту искру таланта, которая во мне была».

В последующие годы он увлекается спортом, много читает, пишет стихи, небезуспешно участвует в нескольких литературных конкурсах. В то же время он работает во многих торговых фирмах и проходит путь от рассыльного до старшего клерка.

В 1907 году, получив место бухгалтера, Альфред Коппард переезжает в Оксфорд. В творческой биографии писателя годы, проведенные в этом университетском городе, имели немаловажное значение. Здесь он соприкоснулся с литературной жизнью страны, свел знакомство со многими интересными людьми, посещал лекции и литературные вечера, стал постоянным читателем университетской библиотеки. Здесь же, в Оксфорде, он начал писать рассказы. Но лишь достигнув сорокалетнего возраста, Коппард поверил в себя, понял, что писательство стало для него главным делом жизни. В 1918 году, оставив службу, он окончательно посвятил свою жизнь литературе.

Роман никогда не будил творческой фантазии Коппарда. Единственной его попыткой создать большое литературное произведение оказалась автобиографическая книга «Это я, о господи!», о которой уже говорилось выше; смерть помешала ему завершить эту работу. Стихи же он писал с самой ранней юности и до конца жизни. Неизменен был также его интерес к народному творчеству: он много занимался фольклористикой, а также составил и отредактировал сборник стихов Роберта Бернса, который вышел в свет в 1925 году.

Но главное в его творчестве — это, бесспорно, рассказ. С 1921 по 1954 год Коппард выпустил в свет семнадцать сборников, причем, за исключением четырех («Платите за проезд!», 1932; «Избранные рассказы», 1946; «Сборник рассказов», 1948; «Страшные развлечения», 1951), каждый состоял из совершенно новых произведений, незначительная часть которых могла быть известна английскому читателю по «Манчестер гардиан» и другим периодическим изданиям. Кроме того, Коппард выпустил в свет пять стихотворных сборников, повести для детей и четыре сборника статей по различным вопросам.

Альфред Коппард был своеобразным продолжателем традиций критического реализма в английской литературе, традиций, которым следовали такие замечательные писатели, как Гарди и Голсуорси, Шоу и Уэллс, Мэнсфилд и Олдингтон, Форстер и Кронин и многие другие. При всем различии творческих индивидуальностей, а подчас и убеждений, писателей этого направления объединяет стремление постичь и правдиво показать неблагополучие социального уклада своей страны — свойственные ему милитаризм и колониализм, дух стяжательства, изнанку материального преуспеяния, бесправие низших классов.

Такая направленность творчества была близка и Коппарду; этим, пожалуй, можно объяснить его раздраженную неприязнь к модернистской литературе. Рассказывая в автобиографии об оксфордском периоде своей жизни, он вспоминает о знакомстве с Олдосом Хаксли, к тому времени уже достаточно известным писателем, прокламировавшим литературу для «высоколобых». В обычной своей иронической манере пишет Коппард о том, какое странное впечатление производили на него поэтические опусы его высокоученого приятеля — «совершенно невразумительные выражения и самые необычные эпитеты в применении к самым обычным словам». Он не запомнил никаких стихов Хаксли, во всяком случае — нигде но цитирует их, а это говорит о многом: стихотворные цитаты разбросаны по всей автобиографии, их множество, и они служат ярчайшим свидетельством поэтических вкусов автора этой книги.

Итак, рассказы Альфреда Коппарда. Чем они характерны? Какие черты отличают их от рассказов многих его талантливых современников?

Можно сказать, мимо жанра рассказа не прошел ни один крупный английский прозаик. Писали рассказы и прославленные романисты старшего поколения — Гарди, Голсуорси, Уэллс, Лоуренс. У Коппарда были серьезные соперники и из числа его современников, такие мастера рассказа, как, например, Кэтрин Мэнсфилд, Арнольд Беннет, Герберт Бейтс, Сомерсет Моэм. Все это таланты очень самобытные и очень разные. Иногда говорят о сходстве рассказов Коппарда с рассказами Мэнсфилд. Оно не столь уж велико, это сходство, а если и наличествует в какой-то мере, то, думается, потому, что у обоих был один и тот же учитель, наставник, образец — Чехов, о чем они неоднократно свидетельствовали, говоря о своих взглядах на литературу и литературных пристрастиях.

Пожалуй, скорее можно говорить о различии, нежели о сходстве этих двух художников. И различие это прежде всего в отношении к изображаемому. Кэтрин Мэнсфилд подчеркнуто объективна. Она предоставляет читателю судить о происходящем, а сама тончайшими штрихами наносит фигуры героев, скупо, но выразительно намечает обстановку. Авторская речь у Мэнсфилд за немногими исключениями нейтральна, из нее не почерпнешь много сведений об отношении писательницы к ее героям и событиям.

Не таков Коппард. Он вторгается в повествование весь — насмешливый, ироничный, не боящийся открытых характеристик своих героев, прямой, чуточку даже старомодный обличитель. У него очень мало бессюжетных рассказов и почти нет того, что принято называть словом «подтекст» и что является излюбленным приемом многих больших художников. И если герои Мэнсфилд чаще всего говорят вполне литературным языком, Коппард нередко строит речевую характеристику на каком-нибудь местном диалекте, не гнушаясь просторечных оборотов лексики и синтаксиса, а также всякого рода погрешностей против языка («Никогда я не слыхал, чтобы люди в жизни говорили как в книгах», — пишет он в автобиографии).

Трудно найти сходство также и между рассказами Коппарда и, скажем, Олдингтона, художника куда более тонкого, или Сомерсета Моэма, великого мастера остро сюжетной новеллы, любителя сложной, запутанной интриги, однако «несомненно оторванного от народа», как пишет о нем Джеймс Олдридж[2].

Если же говорить о влияниях, то среди современных ему английских прозаиков ближе всех, пожалуй, был Коппарду Томас Гарди. В автобиографии Коппард неоднократно восторженно отзывается о нем, особенно высоко оценивая романы «Вдали от шумной толпы» и «Джуд Незаметный», а также рассказы из цикла «Маленькие насмешки жизни». Ирония авторской речи Коппарда, строгая продуманность речевых характеристик, беспощадная правдивость, подчас даже жестокость некоторых его рассказов (например, «Джудит», «Черный пес» и др.) — все это напоминает те же качества прозы его старшего современника. Из рассказов, помещенных в настоящем сборнике, наиболее явственно традиции Гарди ощущаются в «Скупщике». Когда читаешь начало этого рассказа, невольно вспоминаются «Старинные характеры» Гарди, хотя ни в сюжете, ни в героях нельзя найти ни малейшего сходства. Общее здесь в пейзаже, в событиях и характерах, выхваченных прямо из гущи жизни, а главное — в тональности этих произведений.

Можно с уверенностью говорить о воздействии на Коппарда творчества Диккенса и Мопассана, а также русской литературы, которую он хорошо знал и любил.

«Четверо великих русских, — писал он в автобиографии, — Чехов, Тургенев, Толстой, Достоевский, столь превосходно переведенные Констанцией Гарнет, постоянно завладевали мною благодаря своему непревзойденному мастерству. В моем представлении о них Чехов всегда был во главе этого блистательного квартета, но мне трудно бывало решить, в какой последовательности распределить мое преклонение между остальными тремя. Читая Достоевского, особенно его роман „Идиот“, я думал, что правильнее всего поставить его сразу же вслед за Чеховым… поклонялся этому изумительному безумию. Но стоило мне обратиться к „Воскресению“, и Достоевский тут же уступал свое место Толстому, которого в другое время — а это во многом зависит от настроения читателя — сразу же заменял Тургенев, особенно после того, как я прочел его потрясающий, незабываемый рассказ „Уездный лекарь“ из „Записок охотника“. Романы Тургенева я никогда не мог оценить столь же высоко, как романы Толстого или Достоевского; без сомнения, мое восхищение „Записками охотника“ в какой-то мере может быть объяснено свойственным мне особым пристрастием к рассказу».