Читаем Робеспьер и жандарм Меда онлайн бесплатно

Года два назад, когда заводился этот ЖЖ, я была уверена, что не буду пером безумного переводчика касаться двух вещей: стихов Сен-Жюста и того распроклятого отчёта военных врачей о перевязке раны Робеспьера. С первым я уже столкнулась прошлой осенью, теперь, видно, пришёл черёд второго.

Под катом — тематическая статья Альфонса Олара, вышедшая в первой серии его «Очерков и лекций по Французской революции». Это, собственно, та самая статья, содержащая знаменитую фразу «Нет ничего почётнее для историка, чем сказать: Я не знаю». Олар проделал то, что следовало сделать с этим медицинским отчётом — отправил его на экспертизу хирургу и опубликовал результат. Думаю, он в некотором смысле закрыл тему, ещё тогда, сто с лишним лет назад. По крайней мере это единственное мне известное чёткое и ясное объяснение того, что именно не так с этим отчётом (а с ним всё не так…).

Статья написана в 1892 году, с тех пор много воды утекло (в частности Матьез установил, что воззвание к секции Пик было подписано задолго до того, как сторонники Конвента вошли в ратушу и т. д.), но я выкладываю текст полностью, без купюр (за исключением сносок, только две из них я втащила прямо в текст, но со сносками в текстах, являемых в интернет во всеобщий доступ, у меня свои специальные отношения всегда) — из уважения к профессору Олару.

Какого рода текст, думаю, вы можете себе представить, так что внутрь — на свой страх и риск. Кому нужен непосредственно отчёт и разбор полётов по нему — вам сразу к части три…

Известно, что когда арестованного в ночь с 9 на 10 термидора Робеспьера принесли в Конвент, он был серьёзно ранен в голову; у него была раздроблена челюсть. Была это попытка самоубийства или убийства? Какое-то время считалось, что это самоубийство, сегодня так не считают, и все пишут (кажется, я и сам это писал) как о достоверном факте, что ранение Робеспьера — результат произведенного в него жандармом Меда выстрела из пистолета. И, однако, я должен признать, что, присмотревшись к документам попристальнее, я не знаю, что думать и чему верить, и на самом деле вопрос этот не решён однозначно, как сперва казалось. Я согласен, что этот вопрос не имеет большого исторического значения, и наше отношение к революции Термидора и к самому Робеспьеру не сильно изменится в зависимости от того, самоубийство это было или убийство. Однако интересно будет увидеть, с какими сложностями, когда речь идёт об известном событии и известной личности, сталкивается критика, когда она порождена здоровым скепсисом и хочет внести ясность в события, без всякого намерения возвеличить или очернить кого бы то ни было.

Напомним основные факты.

В ночь с 9 на 10 термидора войска Конвента под командованием Барраса и Леонара Бурдона направляются к ратуше двумя колоннами, по улице Сент-Оноре и по набережной. Декрет об объявлении вне закона зачитывается на улицах; обескураженные этим, сторонники Робеспьера разбегаются. Сам он, находясь в ратуше, колеблется, ораторствует, отказывается действовать и тщетно ищет законного обоснования для мятежа. Секции мало-помалу встают на сторону Конвента, и артиллеристы, пришедшие на площадь перед ратушей, чтобы защищать Робеспьера, расходятся один за другим, кто по приказу революционных Комитетов, кто по собственной воле. В полночь ливень опустошает площадь, и когда около двух часов ночи на неё входят верные Конвенту войска, они не обнаруживают почти никого.

Можно полагать, что весть о таком отступничестве всколыхнула и чрезвычайно обеспокоила повстанцев, собравшихся в ратуше, и их Исполнительный комитет предпринял последнюю попытку повлиять на Робеспьера. Его торопят действовать, призвать к восстанию. Леребур составил воззвание к той самой секции, где жил Робеспьер, к секции Пик, и подписал его; Легран, Луве и Пейян также поставили свои подписи. Перо передают Робеспьеру. Его брат, Сен-Жюст, все присутствующие уговаривают его подписаться. Он возражает: «От чьего имени?» Наконец, его уговорили, он пишет две первые буквы своего имени. Но перо выпадает из его пальцев, — то ли оттого, что он решительно отвергает противозаконное действие, то ли оттого, что внезапное вторжение победителей и выстрел из пистолета лишили его возможности продолжить. Этот документ сохранился и находится в коллекции Сент-Альбен, где заслуживающие доверия историки могли его видеть: он весь в крови.

Эта неоконченная подпись, эти пятна крови — доказывают ли они ясно и определённо, что в Робеспьера стреляли? Конечно, нет. Столь впечатляющее свидетельство лишь напоминает нам об ужасной драме, но не рассказывает подробностей. Всё, что известно — в тот момент, когда победители вошли в ратушу, прозвучал выстрел, и Робеспьера нашли в луже крови.

Из всех рассказов об этих событиях самым правдоподобным, по моему мнению, является выступление в Конвенте 16 термидора одного из делегатов от секции Гравильер. Вот что говорит этот очевидец, — я не помню, чтобы кто-нибудь из историков цитировал его слова:

«Все выходы из ратуши были перекрыты. За полной тишиной, которая сопровождала перемещения внутри ратуши, последовал вскоре крик всех добрых граждан: Да здравствует Национальный Конвент! Эти крики, прозвучавшие во всех помещениях, уведомили заговорщиков о том, что они остались наедине со своими преступлениями.

Народные представители во главе пятидесяти стрелков вошли в ратушу. В этот самый момент гражданин, шедший рядом с Леонаром Бурдоном, упал под тяжестью тела Робеспьера-младшего, который выбросился в окно. Имя этого гражданина — Клод Шабрю.

Мы прошли в большой зал, откуда сбежали заговорщики. Входя в канцелярию, Робеспьер-старший выстрелил из пистолета себе в рот и одновременно получил пулю от одного из жандармов… Тиран упал, обливаясь кровью. Один из санкюлотов подошёл к нему и хладнокровно произнёс: „Вот Верховное существо“».

Существует также рассказ служащих канцелярии Коммуны, напечатанный в «Journal de Perlet» 24 термидора II года. Рассказав о том, как воззвание Конвента было прочитано и прокомментировано мэром в здании ратуши, они добавляют:

«И тогда наступил короткий миг тишины, которую вскоре нарушил выстрел из пистолета, прозвучавший со стороны коридора между залом заседаний и комнатой муниципалитета. Мэр поднялся со своего кресла, побежал туда, откуда раздался выстрел; он тут же вернулся, бледный и дрожащий, и повсюду раздались крики: Робеспьер вышиб себе мозги!»

Из двух этих рассказов следует, что в момент взятия ратуши Робеспьер перешёл из зала заседаний в другую комнату, и что именно в проходе между этими двумя комнатами стреляли из пистолета — может, сам Робеспьер, может, Меда, а может, оба одновременно.

Смехотворные показания привратника Мишеля Бошара почти ничего не проясняют. Он рассказывает, что, входя в зал равенства, увидел лежащего на полу Леба: «И тут же, — говорит он, — Робеспьер-старший выстрелил в себя из пистолета, и пуля, не попав в него, пролетела на расстоянии трёх линий от меня. Меня едва не убили, поскольку Робеспьер упал на меня в коридоре, выходя из зала Равенства».

И, наконец, Дюлак, служащий Комитета общественного спасения, свидетельствует (правда, годом позже): «Я нашёл его лежащим у стола, он получил пулю, вошедшую примерно в полутора дюймах под нижней губой и вышедшей под левой скулой. Нужно, чтобы все отметили, ради истины, что именно я увидел его первым, и что неправда, будто жандарм, которого Леонар Бурдон представил в Конвенте, попал в него, как он хвалился, так же, как и в Кутона, которого он даже не задел: это необходимо разъяснить».

Как видно, по общему мнению современников, Робеспьер пытался покончить жизнь самоубийством. Барер сказал это с трибуны на утреннем заседании 10 термидора. Я допускаю, что Барер вынужден был лгать по своему официальному положению, но я не вижу, чтобы хоть кто-то противоречил ему. Сочинитель, который собрал касавшиеся дела слухи, Леонар Галуа, писал в «Истории Национального Конвента»: «Мнение всех бывших друзей Робеспьера, его сестёр и современников, было таков — он стрелял сам в себя из пистолета и пуля раздробила ему челюсть. Кроме того, его рана указывала на то, что он вложил пистолет дулом в рот. Если нужны какие-либо ещё доказательства, я обратил бы ваше внимание на то, что, лёжа на столе в Комитете общественного спасения, он непрестанно утирал кровь, тёкшую из раны, мешочком от пистолета». Последняя деталь столь же важна, сколь и неоспорима. Не был ли это мешочек от пистолета, который Робеспьер использовал, чтобы застрелиться?

События, воспоминания о которых донесли до нас современники, следовательно, таковы, надо это признать, что не исключают версию самоубийства.

А что же жандарм Меда? Какова была на самом деле его роль в этой истории? Этого мы никогда не узнаем наверняка, но мы можем сказать, как представляем себе его поведение и как представлял он его сам.

10 термидора Леонар Бурдон вошёл в Конвент под гром аплодисментов; с ним был жандарм, которого он привёл с собой на трибуну: «Этот храбрый жандарм, которого вы видите, — сказал он, — был со мной. Он убил двух заговорщиков (кого?…) Мы обнаружили Робеспьера-старшего, вооруженного ножом, который этот храбрый жандарм вырвал у него из рук. Жандарм поразил и Кутона, который также был вооружён ножом». Бурдон добавил, что позже Меда говорил: «Я не люблю крови; я хотел бы никогда не проливать никакой крови, кроме прусской; но я не жалею о той крови, которую пролил: это была кровь предателей».

Председатель облобызал жандарма, объявил его имя, и Конвент поручил Комитету общественного спасения представить его к повышению.

Заметьте, что Леонар Бурдон ничего не сказал о том, что выстрел, сделанный Меда, достиг Робеспьера. Некоторые так, несомненно, подумали, и заметно, что Меда этим гордился, особенно когда, раздосадованный тем, что его сделали всего лишь младшим лейтенантом, стал преувеличивать в своем воображении собственную роль.

А кто был этот Меда?

Звали его примерно так: Шарль-Андре Меда. (На самом деле его имя было Мерда, как свидетельствуют находящиеся в коллекции г-на Этьена Шаваре подписи членов его семейства. Один из его армейских товарищей, майор Виктор Дюпюи, сообщает в своих мемуарах, что «при Империи он обратился в Государственный Совет с просьбой о смене имени».) Он родился в Париже 10 января 1770 года. Следовательно, в тот момент ему было двадцать четыре года, а не девятнадцать лет, как пишут везде.

Вот сведения о его службе, которые мне предоставили в военном министерстве:

Говорят, будто к моменту гибели он был генералом: это неправда. Ему приписывают даже титул барона Империи, но вы напрасно будете искать его грамоту в списке, опубликованном господином Кампардоном. Таким образом, он, очевидно, не стал ни бароном, ни генералом, но достиг, похваляясь тем, что застрелил Робеспьера, полковничьего чина, что, видимо, вполне удовлетворяло его тщеславие.

При всём том он был человеком грамотным: у г-на Этьена Шараве есть несколько писем, написанных его рукой, и письма эти свидетельствуют об определённой образованности. Но это был хвастун, каких свет не видывал. Когда в X году он составлял длинную петицию в военное министерство, он утверждал, что Комитет общественного спасения назначил его 9 термидора командующим вооружёнными силами, причём сделал это по предложению Карно. Эта изумительная ложь многое говорит об истинном характере предполагаемого убийцы Робеспьера.

Только пятнадцатью днями позже, на заседании 25 термидора, действия Меда получили официальное признание. И вправду, в тот день Конвент произвёл Шарля-Андре Меда, жандарма из эскадрона людей 14 июля, в младшие лейтенанты. «Во время действий в ратуше в ночь с 9 на 10 термидора он первым стрелял в предателей Кутона и Робеспьера». Известно, что Кутон не получил ни одного огнестрельного ранения: оказался ли Меда более ловок, стреляя в Робеспьера? Декрет Конвента об этом умалчивает.

Четырьмя годами позже, 27 жерминаля VI года, «Монитёр» в следующих выражениях описывает производство Меда в звание полковника: