Читаем Машеров: "Теперь я знаю..." онлайн бесплатно

Алесь ПЕТРАШКЕВИЧ

ПЕТР МАШЕРОВ: "ТЕПЕРЬ Я ЗНАЮ..."

Из документального повествования

Об этом неординарном человеке написано немало, но правди­вый облик его, как мне кажется, не раскрыт. Более того, фанта­зии одних создали из него почти святого от власти. Для других он бесспорный монумент советско-большевистского рыцаря без страха и упрека. Между тем, Машеров был сложной, неодно­значной, даже трагической фигурой. И - обыкновенным челове­ком, волею судьбы оказавшимся в обстоятельствах, когда не только история творит личность, но и личность историю.

Был ли он счастлив? Сомневаюсь. На таких властных высотах счастливыми могут быть лишь люди, не обремененные высоким интеллектом...

Судьба моя сложилась так, что я имел возможность более 20 лет наблюдать за Петром Мироновичем, притом лет 13 из них не со стороны, а как говорят, непосредственно. Согласитесь, что имею определенное право на свой взгляд, на свое мнение об этом человеке. Многие, кто был гораздо ближе к Первому, без­условно знают о нем больше, но сказать по какой-то причине не хотят. Я расскажу о том, каким его видел, каким он мне запом­нился благодаря личным встречам, беседам, отношениям по службе, особенностям его характера. Полагаю, это окажется су­щественным дополнением к образу этого незаурядного человека.

Я видел, как счастлив был Петр Миронович, когда получил от "центра" огромные, как тогда казалось, деньги на так называе­мое "преобразование Полесья", а точнее - на его осушение. Ка­ким растерянным и раздраженным он был, когда небольшая группка писателей и ученых выступила против тотальной мелио­рации. Он недоумевал, как это образованные, интеллигентные люди не могут понять и принять того счастья, которое он несет людям извечно забитого Полесья, веками гниющего в болоте. Он был сконфужен, возмущен и разгневан на псевдонауку и ученых-мелиораторов, когда понял, что погиб целый край, его природе нанесен непоправимый вред, не получилось того эффекта, на ко­торый рассчитывали. А изувеченной оказалась не только приро­да, но и уклад жизни полешуков, их традиционная культура, их мораль. Трещина, образованная гигантским плугом академика Мацепуры, оказалась глубже, чем рассчитывали энтузиасты "пре­образования" и он, Машеров.

На одном из заседаний бюро ЦК, где рассматривались соз­данные проблемы Полесья, которые правильнее было бы назвать экологической катастрофой, Петр Миронович растерянно спра­шивал:

- Что же это за мелиорация, уважаемые теоретики и практики, если в засуху на Полесье нет воды, а в дождливое лето ее боль­ше чем надо? Я, вы, все намеревались мелиорировать земли так, как это было сделано в Голландии или Пруссии, а на поверку оказалось, что просто осушили, загубили целый край! Отсюда и засухи, и пожары, и паводки, и черные бури, и разорение людям, которые ждали от нас с вами своего мужицкого счастья, потому что веками сидели в болоте!

Другим разочарованием и скорбью был крах его же романти­ческой идеи сплошного и быстрого переустройства села в мас­штабах всей республики. Из 33 тысяч населенных пунктов Бела­руси более 30 тысяч были объявлены неперспективными, а при­мерно 2500-2700 должны были превратиться в агрогородки с приличными условиями существования. Чем не благородная идея? Но оказалось, что союзное государство на такие мелочи не могло раскошелиться. Были у него грандиозные затратные планы в космосе, на Луне, на Кубе, в Афганистане, на Ближнем Востоке, в Африке и бог знает где еще. Ассигнования центра (по сравнению с тем, что из республики выкачивалось) на грандиоз­ное по масштабам переустройство крестьянского быта и сельско­хозяйственного производства были такими никчемными, что строительство нескольких образцово-показательных центральных усадеб колхозов и совхозов, вроде "Вертелишек", затягивалось на десятилетие. А поскольку так называемым неперспективным поселкам, деревням и селам было запрещено всякое развитие, они довольно скоро зачахли и обезлюдели. Молодые стали раз­бегаться, кто куда мог: в города и райцентры, на "новостройки коммунизма", на лесоразработки Севера и Востока и особенно на нефтепромыслы Сибири. А что им еще оставалось делать в родных, обреченных на вымирание деревнях, где ликвидирова­лись за ненадобностью начальные школы, "укрупнились" биб­лиотеки и клубы, закрылись фельдшерские пункты и магазины? Даже зажиточный мужик, не говоря уже про вдову или ветерана-инвалида, не мог, не имел права не только построить новую хату, но и отремонтировать старую, обновить крышу, поставить новый забор.

Через 10 лет такой неперспективной жизни тысячи деревень опустели и зияют сегодня черными дырами гнилых оконных про­емов. Исправить, восстановить, отстроить все это уже никто не сможет, ибо уже некому. Эти удручающие пейзажи довелось увидеть и самому Петру Мироновичу. Наверно, они производили на него, как и на всех нас, гнетущее, страшное впечатление.

Когда однажды у нас зашел разговор о пьесе Андрея Макаен- ка "Таблетку под язык", Петр Миронович с сожалением сказал, что драматург остановился на полдороге, словно испугался чего-то страшного и для себя, и для нашего села.

- Подумаешь, молодежь бежит из деревни! На то она и моло­дежь, чтобы искать, где лучше. Вот когда вся разбежится, - бро­сил он очень зло, - может, тогда там, - и показал на потолок своего кабинета, - поймут, что без сильного, богатого села мы вообще погибнем.

Очевидно, осознав ситуацию, в которую попал с перестройкой села, грустно заметил:

- Оценив те крохи, которые выделяются из союзного бюдже­та, я понял, что нам придется 50-60 лет перестраивать наши де­ревни. А за это время в неперспективных должно родиться и умереть целое поколение моих соотечественников...

После этих слов он закурил, долго молчал. Я уже знал, что в такие минуты лучше оставить его одного. Можно только догады­ваться, какие думы одолевают его.

Может, кто-нибудь и слышал от П. М. Машерова слова раская­ния в том, что именно в годы его правления в белорусской сто­лице были закрыты последние белорусские школы. Мне слышать этого не довелось. На чужом, хотя и близком языке функциони­ровали все высшие и средние учебные заведения, вся партийно-государственная машина. При нем почти все газеты были переве­дены на язык метрополии, а тиражи белорусских книг удержива­лись в мизерном проценте от тиражей на русском языке, в пре­стижные правительственные концерты попадали лишь этнографи­ческие национальные "вставки" и т. д., а уж это мне известно доподлинно. Пожалуй, Петр Миронович, при всей его образован­ности и интеллигентности, разделял идею слияния всех языков в один великий и могучий, а культуру будущего представлял в виде некоего конгломерата культур, сперва обогащающих друг друга, а потом и вовсе сливающихся в нечто одно грандиозное. А мо­жет, и он понимал абсурдность происходящего и ждал времени, когда там, наверху, пройдет одурь?

Как-то в одной беседе, связанной с проблемой национальной культуры и культуры вообще, Петр Миронович сказал:

- Когда я услышал слова Никиты Сергеевича о том, что для полного счастья народу нужны сало и колбаса, то понял, что это конец всему. И захотелось бросить все к чертовой матери и уйти куда-нибудь, чтобы и не слышать, и не видеть, - Придерживая сигарету под столом и туда же выпустив дым - была у него такая привычка не дымить собеседнику в лицо, - добавил: - А на кого бросишь? И кто после тебя придет. И как поднимет, и поднимет ли вообще то, что ты бросил...

Годы и события подтверждают, что видел он глубоко и дале­ко.

Очень интересно было наблюдать за П. М. Машеровым на за­седаниях бюро ЦК. На разных съездах, пленумах, партийно­-хозяйственных активах он был весьма официален, строг, даже недоступен. А на заседаниях бюро, так сказать, в узком кругу единомышленников и соратников, становился самим собой, хотя свой актерский талант эксплуатировал вовсю. Среди своих ярко проявлялись его остроумие, юмор, даже язвительность, а иногда и жесткость, если того требовала ситуация. Первый он и был Первым. Жестоким и по-настоящему злым я его не видел, за ис­ключением одного случая, но об этом ниже.

Встреч были десятки, особенно во время моего заведования отделом культуры ЦК, а возможностей наблюдать и слушать не­посредственно - многие сотни. И оставив ЦК, я имел возмож­ность встречаться с Петром Мироновичем не раз и чаще всего по делам Энциклопедии, во время разработки концепции, жанра и структуры 140-томной историко-документальной хроники Белару­си "Память".

Из сценок на заседаниях бюро ЦК приведу только одну. Об­суждался вопрос о провале строительства и срыве сроков ввода в строй какого-то очень важного объекта, а какого - не называ­лось. Скорее всего, это был военный объект особой важности, которыми довольно густо была нафарширована земля белорус­ская. Отчитывался министр строительства Архипец - опытный, битый, стреляный воробей, который не только проваливал, но и много возводил хорошего и основательного. Однако то, что слу­чилось с объектом "икс", выходило за рамки обычных провалов, и выволочку получил сам Первый от московских первейших. По серьезности, напористости и язвительности доклада Петра Миро­новича это чувствовалось.

- Вы, уважаемый министр, подвели не только себя, но и всю Республику и меня тоже. А я вам верил! Я вас всегда поддержи­вал и защищал! А вы меня просто предали, дорогой товарищ Архипец! И я вношу предложение: за срыв сроков ввода в строй объекта особой государственной важности не только снять вас с должности министра, но и исключить из партии. В другие време­на за такой провал вы и я заплатили бы жизнью!

В зале стало очень тихо. Как-то совсем сник и вобрал голову в плечи министр. Машеров неожиданно сел и попросил членов бюро высказаться и дать объективную оценку позорному факту. И они высказались, словно были не членами партийного комите­та, а судьями трибунала. Оценки их были намного более суровы­ми и жесткими, чем у докладчика. И понятно, все присоедини­лись к предложению Первого о снятии Архипца с работы и без­условном исключении из партии. Молчала только кандидат в чле­ны бюро Н. Л. Снежкова - заместитель председателя Совета Ми­нистров.

- Прошу вас, Нина Леонтьевна, хотя вы имеете совещательный голос, - как-то непривычно сурово сказал П. М. Машеров.

- Я против таких жестких санкций, - сказала Нина Леонтьевна и села.

Удивленно и недовольно загудели члены бюро. А потом опять установилась напряженная тишина. Петр Миронович воспользо­вался ею и голосом человека, который сомневается, сказал:

- А может, мы, мужики, действительно перегибаем палку? И Архипец не один виновен в том, что случилось, - нажал он на слово "один". - И где раньше были члены бюро, которые со мной так легко согласились? - И он сдержанно улыбнулся. - И вообще, стоит ли нам так легко разбрасываться такими коммуни­стами?

Члены бюро были в растерянности. И тогда Машеров внес но­вое предложение: Архипца от должности отстранить, но в партии оставить. Члены опять согласились, а Снежкова снова спокойно сказала:

- Я против. У министра есть еще возможности исправить по­ложение. Бюро могло бы, как мне кажется, ограничиться объяв­лением выговора с занесением в учетную карточку.

Архипец поднял голову, внимательно обвел взглядом присут­ствующих, но от каких-либо слов воздержался, хотя и повеселел.

- Тогда дадим последнее слово обвиняемому, - сказал Петр Миронович мягким благожелательным голосом и не без хитринки посмотрел на членов бюро.

Архипец тяжело поднялся с кресла и после длительной паузы глухим голосом, с хрипотцой, проговорил:

- У меня завтра день рождения и дата красная, а вы, вместо того, чтобы мне орден вручить, с работы снимаете... с выгово­ром.

Он не успел договорить, потому что Машеров громко и озорно рассмеялся, а посмотрев на растерянных и обескураженных чле­нов бюро, спросил:

- А может, нам ограничиться обсуждением, если Нина Лео­новна снимет свое предложение насчет выговора?

- Я свое сниму, если вы свое оставите, последнее.

Теперь уже смеялись все, хотя и не все, пожалуй, догадыва­лись, что Первый преподнес им наглядный урок порядочности, когда решалась судьба человека, и не просто человека, а их кол­леги и товарища.

Видел я Петра Мироновича и в ярости - при рассмотрении чрезвычайной ситуации, связанной с массовыми пожарами на Полесье. Министерство внутренних дел скрывало информацию об этом, молчали областные и районные начальники. Выяснилось все очень неожиданно, когда Петр Миронович нарушил ранее намеченный маршрут и вертолет его наведался на Полесье. Он был буквально потрясен разгулом огненной стихии. Горели леса, поля, торфяники, сенокосы - все, что могло гореть.

- Я сниму с вас вместе с генеральскими погонами и штаны с лампасами! - выговаривал он министру внутренних дел.

Но, как говорят, гора родила мышь.

Генеральские погоны остались у министра на плечах, а штаны на том месте, где им и надлежит быть. Гроза утихла, а сильные дожди погасили пожары. А что сгорело, то сгорело. Оно и сей­час горит ежегодно. И звезд на погонах генералов и полковников от того не уменьшается, а даже наоборот...

Щедро сыпались звезды-звания и на минских архитекторов, ко­торые, строя новую столицу, разрушали и крушили все то, что было возведено за четыре-пять веков до них и что пощадила война. Унич­тожались целые улицы старой застройки, взрывались церкви, косте­лы, и даже первый городской театр, стоявший на площади Свободы, пошел под бульдозер. Кажется, это была последняя жертва боль­шевистской глупости, которую поднес Молоху секретарь ЦК Барташевич, одолев в этом постыдном деле секретаря ЦК Кузьмина, от­стаивавшего театр. Но это случилось уже после П. М. Машерова. При нем и с его согласия вандалы разрушили старую Немигу - единственную историческую сплошную застройку, уцелевшую после всех войн. Никто не посчитался, что во время немецко-фашистской оккупации здесь было еврейское гетто, что именно отсюда ушли на смерть к знаменитой "яме" десятки тысяч людей. Разрушена была и самая старая синагога Минска. Теперь на ее руинах стоит высотное здание проектного института, придавившее своей массивностью два православных и один католический храмы. А что же Немига? А ни­чего человеческого. Была улицей, стала чем-то непонятным. И кто знает, что еще будет "возведено" по другую сторону несуразного торгового монстра... Одно ясно: воссоздавать Немигу, как в Варша­ве воссоздали "старо място" уже никто и никогда не будет.