Читаем Благодать (СИ) онлайн бесплатно

1

Коротко взрыкнув, проклятущая псина вновь завела свою полную тягучей тоски песнь. И не стоило щуриться на подсвеченный желтоватым огоньком масляной коптилки циферблат настенных часов «Молния» и глядеть в оконце с тем, чтобы удостовериться в очевидности двух обыденных фактов: во-первых, собака взвыла ровно в двадцать два ноль-ноль, ну, а во-вторых, над центром погрузившегося в ночь села разлилось едва уловимо подрагивающее голубовато-фиолетовое свечение.

И всё же Марина Фёдоровна, в душе костеря себя за слабоволие, скосила взгляд на часы, затем перевела его на окошко. Всё, как всегда: минутная стрелка «Молнии» замерла в вертикальном положении, рассекши вдоль тучный торс Олимпийского Миши, а часовая пересекла дружелюбную мордаху на манер пиратской повязки и упёрлась в римскую Х. Свечение тоже не подвело, и отчётливо на его фоне выделявшиеся контуры заброшенных домов казались тенями спящего стада. Марина Фёдоровна смежила веки, поросшие гроздями мелких папиллом, и задремала.

Тональность воя изменилась, вдруг животное вроде как поперхнулось, и затявкало униженно. Марина Фёдоровна с кряхтением перевернулась на другой бок – правое ухо слышало получше. Псина, истошно взвизгнув, заткнулась. И взвыла, с куда горшим отчаянием, чем прежде.

Собака давала еженощные концерты года, пожалуй, четыре, оглашая безмолвие окрестностей сразу, как только огромные стёкла витрин давно закрытого и опечатанного магазина озарялись изнутри светом люминесцентных ламп, а над бетонным козырьком входа вспыхивали и принимались непоследовательно перемигиваться полуметровые буквы, набранные гнутыми фиолетовыми неоновыми трубками:

СЕЛЬМАГ 7.

Поначалу собачьи стенания казались столь же зловещими, как сам факт самостоятельного включения освещения магазина, но если причину воя животного селяне усматривали в бесхозности оного, то над загадкой сельмага бился, но так и не мог разрешить даже общепризнанный эксперт по части паранормального – Александр Иванович Копыльченко, бывший завхоз в местной восьмилетке, развалины которой ныне стали пристанищем прайду одичавших кошек. Версии Копыльченко в основной своей массе базировались на обвинении в безалаберности стройбатовцев, наверняка что-то там напортачивших в электропроводке. Доводы бывшего завхоза внимательно выслушивались на малолюдных сельских сходах, и жестоко разрушались приведением одного единственного, каковой Копыльченко при построении своих теорий обычно не учитывал: нелепо обвинять военных строителей в халатности, коль здание магазина - единственное в селе строение, не обесточенное в ту предновогоднюю ночь, когда провода ЛЭП, не выдержав массы налипшего мокрого снега, оборвались в пяти сотнях метров от околицы. Александр Иванович скисал, сникал, и, обиженно дуя обезображенные в малолетстве ещё губы, теперь похожие на гнездо упитанных пиявок, отправлялся в свою холостяцкую берлогу на отшибе.

Особо настырные благодатненцы порывались взломать железные двупольные двери магазина, да не вышло из затеи ничего; та же история с витринами – не бьются, и всё тут. Копыльченко высказывал мнение, что сельмаг, мол, и не магазин никакой вовсе, а так, прикрытие, камуфляж секретного объекта, вот и освещается по ночам с умыслом. Чтоб враги не подобрались, а свои не растащили ничего. Версия селянам приглянулась – приятно было осознавать себя хоть чуточку причастными к делам военных, не появлявшихся в селе уж сколько лет. Что до собачьего воя – к нему довольно скоро привыкли, и он стал столь же естественным элементом звукового фона ночи, как стрекот кузнечиков, всплески воды в Выше, шорох листвы да скрежет ветвей леса, окружавшего Благодать с обширным лугом широкой подковой, концы которой упирались в бечевник реки.

2

Марина Фёдоровна закашлялась – в живот словно шомпол вонзили. Из глаз старухи брызнули слёзы.

Коза наверняка подохла – Марина Фёдоровна не выходила из дому несколько дней, а в сарае, в котором она заперла тупое животное, в поисках которого полдня мокла под ледяным дождём, не было никакого корма. Ну, разве что Белянка в отсутствие старухи набивала ненасытное брюхо щепками гнилого сруба своего изолятора временного содержания. За полгода узнав капризный нрав козы и её щепетильность в вопросе выбора еды, Марина Фёдоровна сильно сомневалась в верности последнего предположения. Старуха заплакала, и не столько из жалости, сколько из чувства стыда – животное-то она взяла на временное содержание в ожидании приезда родственников Петеньки Космина, Царствие ему небесное, которые захотят вступить во владение имуществом покойного. По крайней мере, она думала, что захотят – кому ж лишнее добро помешает-то. Письмо она ещё в начале зимы отправила – а вон уж лето на дворе. Почтальонша Нинка сказала ещё тогда: всё, мол, наездилась к вам, теперь уж только раз в месяц и ждите, с пенсиями; только куда, мол, тратить будете – ума не приложу… Может, и не приедет никто. Внезапно Марина Фёдоровна испытала жуткую обиду – уж лучше б заколола тварь да мяса навялила, как поступили остальные, кому выпало доглядывать Петькин скот: седую корову Белуху, козла Беломора да пару безымянных овец. Была кошка ещё, да запропастилась куда-то – то ли в лес подалась, то ли в развалины школы, к одичавшим сородичам.

Вновь навалился кашель. Старуха свесилась с кровати и сплюнула мокроту в тёмный медный таз, раньше предназначавшийся для варки варенья, а теперь вот на то только и оказавшийся пригодным, чтобы принимать в себя исторгаемую хозяйкой слизь. Старуха с трудом всползла обратно, на смятую, влажную постель, и опять зашлась в клокочущем, гулком кашле. Судорога резанула живот, и больная заметалась по пахнущей прелью простыни, повизгивая от боли. Вскоре она затихла, провалившись в забытье. Сухонькое, тёмное, словно мумия, тельце то и дело вздрагивало, из уголков рта толчками выплёскивались хлопья желтоватой пены, и застывали в складках морщин, как апрельский снег в бороздах оврагов.

Скатанный из тряпицы фитилёк коптилки догорел и, прощально моргнув, потух, испустив тоненькую струйку черной копоти – словно душа его отлетела. Струйка эволюционировала до бесформенного облачка, да и то вскоре растворилось в мертвенном свечении, проникавшем в комнату сквозь окошко, стекло форточки которого заменял кусок расслоившейся фанеры.

Ослепительная вспышка, сопровождавшаяся раскатистым отдалённым грохотом, перешедшим в сонными волнами затухающий треск, озарила старушечье тельце и убогую обстановку спаленки, и сгинула во мраке и тиши. С отчётливым дзеннннь пружина настенных часов «Молния» выскочила из гнезда и, мгновенно распрямившись, ударилась в защитный кожух механизма.

3

Однако, - первое, что пришло на ум при взгляде на часы. Она и в молодости не засыпалась чуть не до обеда, что уж говорить о теперешних временах, когда потребность во сне пугающе регрессирует. Что ж, пора приниматься за хозяйство. Вслед за этой мыслью пришло изумление - вчера она и думать не хотела ни о чём подобном. Она помнила, что ей было плохо и больно, потом пришёл сон – или что это было, неважно, важно то, что она ощущала свое состояние именно как сон, и ей виделось что-то, и тоже неважно что, главное – именно видения, поскольку последние лет десять она видела снов не больше, чем полено.

Старуха оглядела комнату: протереть пыль да заменить салфетки под иконами на те, что посвежее? Да и таз…

Она свесила с кровати ноги и, шевеля пальцами, попыталась нащупать дырявые вязаные тапочки. В пределах досягаемости таковых не оказалось. Старуха широко зевнула, слезла с кровати и прошлёпала до коврика с оленями босиком, ступнями ощущая прохладу половиц и предвкушая удовольствие от ежеутреннего ритуала. И замерла: не тикают! Она недоверчиво глядела на «Молнию», висящую на хромированной цепочке, будто часы были одушевлённым существом, жестоко разыгрывавшим несчастную старую женщину. Марина Фёдоровна прислушалась. Ну да, она глуховата, но ведь это не мешает ей внимать жужжанию мух и хрипам в собственной груди. Стоят часы. Странно, учитывая, что завод-то недельный, а крутит она неудобный «барашек» каждый день. Не могла же она неделю проваляться…

Она вцепилась пальцами в ручку завода. И принялась вращать её, всё быстрее и быстрее, будто пугающая лёгкость могла смениться сопротивлением усилию. Крики, доносившиеся с улицы, заставили старуху прекратить бестолковое терзание механизма – часы ткнулись в коврик и качнулись пару раз на цепочке. Внутри позвякивала, перекатываясь, пружина.

Зрелище было кошмарным. Галка Феклистова и в былые времена настолько не блистала красотой, что не очень-то и разборчивые местные парни при виде её шарахались в стороны с ничуть не наигранным свят-свят-свят, с годами же лицо её и тело стали ещё безобразнее. Она походила на скрюченную, изломанную, жуткими узлами завязанную корягу. Коряга бежала.

Она стелилась над улицей, поросшей хилыми бодыльями бурьяна. Её космы болтались грязными жгутами, которые, казалось, способны перебить, повыворачивать кости, выпирающие из-под нелепых бугристых нагромождений рыхлой плоти. Чудовище мчалось, как показалось Марине Фёдоровне, прямо на неё – старуха попятилась, едва не упав, запнувшись о ступень крыльца. За Галкой, прихрамывая, бежал Копыльченко, одной рукой придерживающий оправу очков с перемотанной черной изолентой перемычкой другой же размахивающий так, словно от комаров отбивался.

- Начинается! – заорал бывший завхоз, и Марина Фёдоровна медленно сползла спиной по срубу своего дома, крестясь и ощущая сердце прыгающим вверх-вниз по пищеводу зверьком. Губы Копыльченко расплылись, разметались отвратительной бахромой и запунцовели. Он что-то возбужденно бубнил, и лохмотья губ взлетали и опадали, и слюна вылетала изо рта взвесью мелких капелек. Старуха закрыла глаза и сглотнула, подавляя тошноту.

Грибы. Её глаза широко распахнулись, и тут же сузились в подозревающие щелочки. Она с невероятным для её возраста проворством поднялась. В коленках хрустнуло, и боль заставила её вскрикнуть. В другой день она пошла бы в дом и, прилегши на кровать, попыталась поменьше двигаться, дабы боль, повертевшись в теле, убралась восвояси, решив, что поживиться тут особо нечем. В другой – да, но не сегодня. В груди заклокотало, и старуха прокашлялась, сплёвывая на растрескавшиеся ступеньки крыльца.

Оглядев обозримые окрестности и прикинув, где вероятнее всего найти грибницу, отправилась на заброшенную пасеку. Далековато, конечно, да и страшно, однако там наверняка не встретит конкурентов. Каждый следующий шаг давался легче предыдущего, и Марина Фёдоровна ухмыльнулась мысли, что торопится, как на свидание. В некотором смысле так оно и было. Она быстро зашагала вдоль пустых домов – из-под босых ног разлетались брызги пыли, на лету развеивающиеся и, клубясь, опускающиеся на покрытую трещинами землю.

Холодало и сумрачнело. Она вскинула голову к небу. Будет дождь. Она чувствовала себя лучше и лучше, и поднявшийся ветерок не досаждал старым костям. Марина Фёдоровна заприметила россыпь пупырчатых шляпок, и опрометью бросилась к ним, воровато озираясь по сторонам и недоверчиво улыбаясь удаче. Мелькнула, было, мысль поделиться с соседями, но старуха не дала ей развиться. Она хихикнула и рухнула на колени, глядя на грибы с вожделением. Не опоздала – грибы не успели сморщиться, выплеснув перед этим свою жижицу. Голова закружилась от ощущения удачи, и Марина Фёдоровна улеглась на траву, раскинув руки в стороны и глядя на небо с вызовом распутницы.

Глава I

1

Катя. Екатерина Тимофеевна. Екатерина Тимофеевна Горбунова. Кошмар. Имя ещё ничего – надменное такое, монархически-величавое, имперски-гордое. Отчество неплохое – народное, кондовое, тёплое, домашнее, уютное. Фамилия вот подкачала, но тоже не худший вариант, и имей она какого известного однофамильца, биографы оного обязательно сочинили бы на этот счёт романтическую историю: допустим, о несчастном горбуне и втрескавшейся в него боярской дочке, каковая супротив воли отца взяла да и поселилась в доме у калеки, и наплодила странная парочка потомков, кои и продолжили род убогого. Так что составляющие ФИО компоненты по раздельности были не лишены приятности, а то и благозвучия, будучи же собранными вместе составляли сочетание какофоническое. Это нагромождение звуков резало слух, как Катина внешность – взгляд. Ей мнилось, что все только тем и занимаются, что таращатся на прыщавую толстуху, а смех прохожих или обрывок разговора их же так и вовсе ввергал в отчаяние. И она торопилась домой, чтобы, запершись на оба замка в своей однушке, тотчас набрать номер родителей и осыпать поднявшую трубку маму упреками в том духе, что уж лучше бы родительница аборт сделала, чем самим рождением уродины обрекла ту на существование парии.

Она швырнула на тумбочку батон, сбросила на пол парус плаща, кинула поверх блузку, пошитую будто по лекалам туристической палатки, и джинсы такого размера, что стандартные накладные карманы казались на них мелкими декоративными элементами. Взяла телефон и отправилась в ванную, соображая, сейчас поговорить с мамой или заскочить после работы – вид перепуганной и виноватой родительницы доставлял ей одно из немногих удовольствий. Она включила воду, не без опаски присела на краешек ванны, набрала номер. А после пяти долгих гудков нажала кнопку отбоя – пусть мама помучится, гадая, что дочь припасла на этот раз.