Читаем Баня онлайн бесплатно

— Ты рассказывал когда-нибудь анекдот иностранцу? — спрашивает меня мой давний друг Василий. Мы сидим с ним в раздевалке муниципальной бани на окраине Архангельска, неторопливо пьем пиво из трехлитровой банки и вспоминаем свою юность. До обидного редки стали наши встречи, и поэтому нам постоянно не хватает времени наговориться. В юности мы с Василием были настолько близкими друзьями, что зачастую обходились вовсе без слов. Один начинал фразу, а второй уже кивал в ответ, что все, мол, понятно. Но жизнь развела нас по разным дорогам, и теперь нужны часы, а то и целые дни, чтобы рассказать все, что накопилось в душе.

— Был в моей жизни такой случай. У нас в медицинском учились иностранцы. Один из них был и в нашей группе. Настоящий африканец по имени Мангаре. Оказывается, у коренных африканцев волосы почти не поднимаются над головой, образуя плотную и очень густую шапку. Причем прически у мужчин и у женщин одинаковые. Но дело не в этом. Помню, курсе на третьем я отправился встречать Новый год в наше общежитие на улице Тимме. Собирались ребята из нашей группы. Мангаре, хоть и был парнем компанейским и веселым, но с нами праздновать не планировал, т. к. был приглашен к своим землякам. Предпраздничное оживление в общаге началось часов с восьми вечера. Народ сновал по коридорам, громыхал крышками кастрюль на кухнях, курил в коридорах шумными компаниями… Часов в 10 мы, как водится, выпили за Новый год, который пришел на Урал (был бы повод), и вышли в коридор покурить. На мою беду с той же целью в коридоре оказался и наш африканец. Был он уже слегка навеселе, стал обниматься, поздравлять с праздником… И тут, черт дернул меня за язык рассказать ему анекдот про Армянское радио. Ты же знаешь, что анекдоты, даже самые интересные, не задерживаются надолго в памяти, а всплывают из ее глубин по какому-нибудь поводу. Вот и тогда, видимо, прозвучало слово «Радио» и вспомнился этот дурацкий анекдот, а я, благодаря подпитию и благодушному (в связи с этим) настроению, взял, да и рассказал его Мангаре:

— За что женщины не любят Армянское радио?

— За то, что каждое утро в 6 часов оно произносит: «Вынимание, вынимание, говорит Армянское радио»

Надо сказать, что жили иностранцы в общежитии вместе с русскими, был у них еще до первого курса год изучения языка, да и потом в институте преподавание велось на русском языке, так что говорили они довольно сносно. Но такие нюансы языка были им точно недоступны. Пришлось повторять анекдот снова и снова, выговаривая по слогам ключевое слово: «Вы-ни-ма-ни-е». Но все было тщетно. Я уже тогда пожалел о своей затее, но было поздно.

Вдруг в голове у Мангаре повернулся какой-то ключик, и он все понял!

Африканец разразился таким диким хохотом, что показалось, за поворотом коридора точно начинаются густые непроходимые джунгли. Минуты две просмеявшись он закричал на все общежитие: «Вынимание!» — и опять согнулся пополам в приступе смеха. Еле-еле удалось с ним расстаться. Я локтем перекрестился, думая, что мои беды закончились, но они только начинались…

Всю новогоднюю ночь, стоило мне выйти в коридор общаги, как на меня буквально бросался Мангаре. Раскрыв объятия, он, как на пальму, прыгал на меня, повисая на шее, и кричал на весь этаж: «Вынимание!» Я стыдился его детской непосредственности, мне было за него неудобно перед девушками, которых, как на грех, оказывалось рядом предостаточно. В конце-концов он их всех распугал, оставив меня в одиночестве. Сам понимаешь, остаться в новогоднюю ночь одному — это уже настоящее наказание. Но ведь виной всему — мой длинный язык…

Вот рассказал тебе эту историю и вдруг понял, что с возрастом мы совсем утратили непосредственность восприятия, присущую молодости. А высшим примером такой непосредственности и был тот случай с Мангаре.

Я глупо улыбаюсь услышанному рассказу… Давнее-давнее прошлое накрывает вдруг меня с головой:

— Ты помнишь, я начал писать стихи еще в школе, но настоящим поэтом почувствовал себя только на первом курсе института, когда написал, пожалуй, первое стихотворение, озаренное истинным вдохновением…

Я приехал тогда на ноябрьские праздники домой в Архангельск. Помню, был один дома. Стояла затянувшаяся золотая осень. Я смотрел сквозь кухонное окно на улицу. Ты помнишь, у нас там были деревья, а за тротуаром проезд к Лесхозу, весь в лужах. День был солнечный, на лужах искрился лед. На деревьях перед домом красно-желтым пожаром полыхали на солнце листья… Все было родное-родное, но уже немного и чужое, ведь я жил в Ленинграде, а домой приезжал только изредка. В груди появилось какое-то непонятное томление… Сердце сжалось от невнятной тоски, было чего-то жаль. Казалось, слезы сейчас польются ручьем… И не было выхода. Взгляд блуждал по знакомому пейзажу и случайно натолкнулся на висящий за окном градусник. «Плюс пять, — зафиксировал мозг. — А на сердце тоска». Эта мысль заскользила в сознании, переворачиваясь, трансформируясь… И вдруг сложилась в 2 стихотворные строчки:

На улице плюс пять,

А в сердце — ноль…

Радостно екнуло сердце, и тоска, вроде, немного отступила. А сознание, продолжая обкатывать удачные строчки, уже подсказывало продолжение:

На улице плюс пять,

А в сердце — ноль…

Попробуй отгадать

В чем жизни соль.

Вспомнилась ни с того- ни с сего неудачная первая любовь, какие-то неуклюжие попытки найти утешение у других девушек… Сами собой сложились следующие строчки:

В любви ее искать,

Все снова повторить…

На улице плюс пять,

А в сердце — минус три.

Да, пожалуй, именно три несостоявшихся любви было у меня к тому времени. И сердце, казалось, смерзлось в ледышку после этих неудач.

А в сердце холода,

А в сердце лед трещит…

И не могу понять,

Как дальше жить.

И действительно, как дальше жить без любви. Ведь сердце не может быть так долго свободным, оно готово к большому чувству, оно жаждет любви. Где ты, моя любимая? Взгляд опять заскользил по знакомому пейзажу. А ведь лед растает от такого солнца: плюс пять — это не шутка. И уже заключительным аккордом:

И не могу понять,

Куда меня зовет…

На улице — плюс пять,

И в сердце тает лед!

И наступило облегчение. Как будто вся моя неизбывная тоска переплавилась в эти простые, безыскусные строки. Позже я научился иногда вызывать в себе подобное состояние, и каждый раз оно рождало стихи. Чаще это было одно-два четверостишия, а иногда только 2 строчки, и после я натужно дописывал их и доделывал, превращая в настоящие стихотворения. Но всегда видна разница между строчками, рожденными вдохновением, и теми, что стали результатом долгой нудной работы. По крайней мере сам я это вижу отчетливо. Но тогда это был мой первый опыт такого рода.

А в нашем институте издавалась многотиражка «Политехник», и в одном из номеров я наткнулся на подборку студенческих стихов. Стихи были неплохие, но, мне казалось, не лучше моих собственных. А в сопровождавшей подборку заметке говорилось о литературном объединении при нашей газете, которое возглавляла сама главный редактор. Фамилии всех участников событий я давно забыл, но назовем ее условно: Сорокина. Информация эта меня окрылила. Я, конечно, читал свои стихи друзьям и знакомым, многим они нравились, но услышать компетентное мнение настоящей поэтессы и коллег самодеятельных поэтов мне очень захотелось. И я решился осчастливить членов литобъединения своим появлением.

Компания оказалась престранная. Был там один парень-первокурсник (он потом перевелся в университет на философский факультет) и семь-восемь девчонок. Рядом с Сорокиной сидела молодая курчавая девчушка с явно неславянской внешностью. Назовем ее условно: Пульман. После приветствий и знакомства принялись читать стихи. Все было внове, все было интересно. Я слушал, открыв рот. Стихи были, надо сказать, престранные, отдающие декадентством, но гладко написанные, обкатанные… Сорокина, видя мое внимание к чужим стихам, прониклась ко мне симпатией и предложила почитать без очереди. Я опешил, был не готов к такой встрече, считал себя учеником, которому надо сидеть и помалкивать. Но не стал отказываться, а решил прочитать свои «Плюс пять».

Странно прозвучало мое безыскусное произведение в святилище декадентского духа. Но это я сейчас понимаю, а тогда со всей искренностью молодости выдал на-гора самое лучшее, что у меня было. Я, вообще-то, был готов к критике коллег и хотел ее услышать, но не дождался. Сорокина всех опередила. С нескрываемым волнением в голосе она произнесла:

Иногда встречаются в стихах маленькие жемчужинки. Вот и в этом стихотворении есть такая жемчужинка: этот чудный переход:

На улице плюс пять,

А в сердце — ноль!

Так может сказать только большой поэт. Это такая находка! Мы непременно включим твое стихотворение в следующую подборку нашей литературной странички. Ты принеси мне текст.

Я был на седьмом небе от счастья! Представь, в 18 лет услышать, что ты написал чуть ли не шедевр… И совсем не заметил ехидных взглядов Пульман и других девчонок. Меня уже не интересовало их мнение. Ведь меня похвалила настоящая поэтесса, имеющая собственную книжку стихов, чуть ли не член Союза писателей! Окрыленный успехом я летел в общежитие рассказать о нем своим друзьям…

Еще два-три раза был я на заседаниях ЛИТО и успел разглядеть Пульман. Она была из породы школьных отличниц, ищущих расположения учительницы, которые докладывают «наверх» обо всех школьных происшествиях. Такая девочка-наушница. Но я и не представлял, что она может иметь такое влияние на Сорокину… Когда через месяц вышла очередная литературная страничка без моего стихотворения, я попросил объяснений у Сорокиной. Она стала невнятно говорить что-то об уровне стиха, слабых рифмах. Но говорила неубедительно, путалась. Тогда Пульман решила прийти ей на помощь и высказала все то же самое, но в категоричной манере. Стало ясно, что Сорокина, не будучи убеждена, повторяла слова Пульман. Было обидно, досадно, но родилась и какая-то злость на несправедливость, обман. Я решил улучшить стихотворение, сделать рифмы безупречными, чтобы никакая Пульман не смогла больше подкопаться. И у меня отлично все получилось. Я уже владел стихотворной техникой достаточно бойко, так что рифмы стали безупречны. Лет через 10 я еще раз попытался переделать это стихотворение — и опять успешно. Но ни второй, ни третий вариант я не показал никому. Потому что, исправляя рифмы, переставляя слова, я уничтожал сам дух вдохновения, который был незримо в первом варианте. Через 10 лет я это окончательно понял и вернул стихотворению начальный вид. А в ЛИТО я больше не ходил.

Вот сейчас рассказал тебе эту историю и понял, что я должен быть благодарен этой Пульман. Ведь ее подлые интриги, наверное, и выковали мой стихотворный почерк, заставили прожить жизнь, далекую от официальной поэзии, и, в конце-концов, позволили мне написать мой главный поэтический труд «Онегин наших дней». Большой ей поклон.

Василий ободряюще похлопывает меня по плечу. Я знаю его трепетное отношение к моим стихам. Он до сих пор хранит мои юношеские письма с незрелыми поэтическими опытами. Я благодарен ему за это внимание, ведь так редко начинающие поэты могут рассчитывать на чью-то поддержку. Мне повезло, и может потому, я и не бросил свое бумаготворчество.

— А вот у меня был случай, — говорит он. — Опять же в Новогоднюю ночь в нашем общежитии, но только на первом курсе. Как-то так получилось, что в нашей группе с самого начала учебы образовались пара влюбленных. Оба жили в общаге: Евгений был нашим комсоргом, заводилой во всех делах, а Светка — симпатичной блондинкой, во взгляде которой, казалось, навсегда поселилось удивление. Молодые, симпатичные они были прекрасной парой. К Новому году наша группа успела подружиться, и было решено праздник встречать всем вместе в общежитии. В комнате, где жил Евгений с друзьями, составили вместе 2 стола, каждый принес, что мог из закусок, купили в складчину вина с шампанским — и праздник начался. Выпили-закусили, встретили Новый год на Урале, потом в Поволжье. К этому времени доварилось мясо, и начали хлопотать, раскладывая всем горячее. Но тут выяснилось, что кому-то не хватило тарелки, кому-то вилки… Светка кинулась принести недостающее из своей комнаты. Но нужен был помощник, и она позвала с собой меня. Мы шли по лестнице, оживленно болтая, нам было легко и радостно. Вся жизнь и будущий год рисовались в розовом свете…

В комнате у Светки никого не оказалось, мы взяли, что было нужно, и подошли к выходу. Выключая свет, я оказался совсем близко от ее лица. Она подняла на меня свои вечно удивленные глаза. Пары вина закружили меня в радостном вихре, рука, тянувшаяся к выключателю, щелкнула кнопкой, и в наступившей темноте я наклонился и жадно поцеловал ее в губы. Она потянулась навстречу, прильнула ко мне всем телом. А когда страстный поцелуй закончился, прошептала: «Что мы скажем Женьке?» Оглушенный поцелуем, полный смятения, я подумал, что она решила пожаловаться своему любимому на мое нахальство, и брякнул: «А ничего говорить не будем. Я тебя просто поздравил с Новым годом!» Мы вышли в коридор красные от смущения, старательно отводя глаза.

Новый год встретили бурно, весело, крепко напились, но без особых последствий, а на следующий день к вечеру до меня, наконец, дошел истинный смысл ее вопроса. Она ведь решила поменять Женьку на меня и переживала, как об этом сказать ему! А я, дурак, ответил такой банальщиной!

До сих пор стыдно вспоминать тот поцелуй. У Светки с Женькой, кстати, отличная семья, трое детей, но иногда кажется, что она стала бы моей женой, если бы я тогда оказался чуть-чуть умнее. Но о чем горевать, ведь и моя Настя — идеальная жена.

Я задумчиво киваю в ответ. Ах, сколько этих «если бы» да «кабы» подстерегает нас в жизни…

— Раз уж заговорили о женщинах, — подхватываю я рассказ. — То и я вспомню одну даму, с которой свела меня судьба. В 1987 году я, поверив в перестройку, вдруг начал писать стихи на злободневные темы. Помнишь это:

Нам разрешили нынче свыше

Слегка начальство поругать,

Потом ругать велят потише,

А там… заставят замолчать.

Причина: темп свой ускоренье

Вовек не будет уж снижать!

И все поддержим это мненье,

И не посмеем возражать.

Ведь столько раз уже кричали,

Что не туда нас завели.