Читаем Липкие сны онлайн бесплатно

Началось всё, когда я бросил курить, а закончилось во время путешествия в наркологический диспансер.

Наверное, многие из тех, кто освободился от «маленького никотинового монстра» подтвердят: когда бросаешь, начинаешь видеть особенно яркие, живые сны. Так у меня и случилось, только с одной поправкой – снов до этого я не видел два года вовсе, и потому первый запал в душу намертво.

Но было в нём и ещё кое-что памятное – это сновидение здорово напугало. Хоть я и не убегал от монстра, меня не пытались сожрать или расчленить, после пробуждения осталось очень едкое неприятное чувство.

Бывают такие сны, они кажутся чем-то важным, знаковым и как будто налипают на тебя, оставляют что-то даже после пробуждения. Может, их и называют вещими.

В то время я работал киномехаником, и всё случилось в аппаратной – маленьком мирке, куда нет хода посторонним, а ты – король королём. Я запустил сеанс и услышал, как распахнулась дверь в конце длинного и узкого, словно кишка, коридора. Кто-то, торопливо чеканя шаги, миновал его, и передо мной появился человек без лица.

Он был хорошо сложен и хорошо одет, приятно пах, а ощущать и помнить запахи из снов, говорят, редкость. Но вот лица у гостя не оказалось. Не то, чтобы там зияла дыра или блестел голый череп, там ничего не было, словно слепое пятно. Я отчётливо понимал, что передо мной человек, у которого просто отсутствует лицо.

Знал я также, что это – приятель или друг, и ещё он очень торопился, будто ждало какое-то срочное и очень важное дело.

– Дай своё лицо, а? – сказал человек.

Я замешкал. Всё-таки, не каждый день от тебя просят такое.

– Ну чё ты? Не трудно же, дай лицо, мне нужно, а тебе – ерунда.

– Так-то да…

Во сне я знал, что для меня это действительно пустяковое дело, а вот для него – исключительно важное, и никто больше не выручит.

– А как?

– Да ну просто снимаешь, как маску, а я надеваю. Всё.

И действительно, звучало проще некуда, раз-два, можно сказать. Но я мешкался, сама мысль дать своё лицо кому-то, пусть даже не чужому человеку, и остаться без лица, была для меня неприятной и пугающей.

Но друг очень спешил, едва ли не тараторил:

– Да ладно тебе. Ну? Давай-давай, – повторял человек то ласковым, то нетерпеливым тоном.

И я согласился. Снял своё лицо – это оказалось совсем не больно, только стало очень холодно сразу всему телу, и отдал ему. Человек надел мою кожу, спросил, нет ли зеркала, и, не торопясь, спокойно принялся расправлять её пальцами и прилаживать к себе, будто срочные дела теперь стали не такими уж срочными.

А я стоял на том же месте, тело трясло от холода и паники, которая выползала из глубины души, цеплялась слизкими осьминожьими щупальцами и, казалось, вот-вот затянет во мрак. Незнакомец всё красовался перед зеркалом, а я уставился в пол, как нашкодивший школьник, на маленькие шероховатые плитки кафеля, дрожал и думал, что вот-вот на грязную коричневую поверхность начнут падать капли крови и будут блестеть пятнами размером с рубашечную пуговицу.

Человек вернулся ко мне, и я увидел, что смотрю на самого себя, только куда стройнее и важнее на вид.

– Ну всё, спасибо. Покашеньки, – сказал он таким тоном, что будь это словно написано сообщением в соцсетях, в конце стоял бы мерзкий смайлик.

– А когда вернёшь?

– Верну? – Он уже шёл по коридору. Замер ненадолго, стоя спиной ко мне, и бросил через плечо, словно плюнул: – Да никогда.

И ушёл.

Я будто прирос к месту. Не побежал отнимать своё лицо, не пустился в погоню, а так и стоял, глядя в кишку тусклого коридора с коричневыми кафельными плитками советских времён и крашенными до подбородка стенами. И понимал, что лицо своё больше никогда не верну обратно – для этого теперь просто нет никакой возможности.

Потом, уже проснувшись, я вспомнил, как в детстве точно так же стоял и смотрел вслед, но не лицу, а кассетному плееру, который школьный хулиган «взял погонять». Едва получив мою вещь в руки, он сказал негромко, но твёрдо, констатировал факт:

– Побрился ты своим плеером.

И я точно так же, как во сне спустя много лет, знал, что это правда, и я ничего не смогу сделать.

Таким стал первый сон. Но кроме неприятного осадка и ещё более неприятных воспоминаний из детства, которые не выплывали наружу с тех старательно забытых времён, сновидение оставило ещё и привкус едва ли не мистической жути. Ещё долго после пробуждения не мог отбросить чувство, будто сон этот – важный, серьёзный и как будто говорящий.

Но в то время я в подобные вещи не верил и, конечно, не допускал ничего такого. И закопал сон поглубже в душу, туда же, куда снова запихал воспоминания о том, как «побрился плеером».

Так и началась эта история, если нужно отыскать какой-то очерченный старт. Но на самом деле, раз уж на то пошло, у этой истории нет точного начала – она просто случалась понемногу на протяжении долгих лет.

А окончилась, если это действительно окончание, в одну из ночей у окна курилки, которая была и туалетом, и душевой наркологического диспансера.

Я перекатывал в ладони четыре сигареты, стараясь делать это как можно бережнее, чтобы не помять их, будто держал в руке нечто чертовски ценное. Вещь сакрального значения.

Хотя, такими сигареты мне и казались, и я не мог решить, как поступить теперь – выкурить все четыре одну за другой, надеясь, что так закрою свой личный ящик Пандоры, и сны опять пропадут. Или всё же набраться храбрости (только где её взять) и вернуться в свою палату, а потом – и в мир снов. И, может быть, всё-таки суметь вернуть лицо. Сделать то, на что не решился в истории с плеером.

Наверное, каждому человеку, с кем случилась беда, хочется понять, почему так произошло, отыскать хоть какой-то смысл. Зачем всё сложилось так, и почему именно с ним. Вот и я, решаясь, а вернее – ещё не решаясь вернуться в палату, силился понять, почему же всё это происходит. И, конечно, почему не с кем-то другим, а со мной.

Как сигареты в ладони, я мысленно перекатывал все сны, что увидел после первого, и все события этой истории. Но никак не мог отыскать хоть какой-то смысл, хоть что-то, что позволило бы мне успокоиться и признать: да, это случилось не зря, потому что…

А вот что добавить после «потому что»? Я не знал.

Но чем старательнее вспоминал всё по порядку, оттягивая время сна, тем яснее понимал кое-что другое. Всё, что со мной случилось, не могло случиться ни с кем другим – как будто вся моя жизнь тогда и даже раньше складывалась так, чтобы создать идеальные условия именно для этих событий.

Взять хоть работу киномехаником, во время которой я пересмотрел львиную долю этих липких снов – кто ещё похвастает профессией, при которой запросто можно спать почти сколько влезет и безо всякого ущерба?

Или моя прежняя успешная жизнь, которая оказалась столь привлекательной для Доста? Был бы я дворником, вряд ли всё сложилось, как сложилось.

Конечно, это может показаться притянутыми за уши случайностями, но я вдруг понял тогда, в курилке, стоя у окна, что всё вышло так, как и должно было. Уж не знаю пока, зачем именно, но точно не случайно, и неспроста именно со мной.

Эта мысль и помогла разломать и перетереть пальцами четыре сигареты, которые я так бережливо перекатывал. Выбросить их и решиться, наконец, довести дело до конца. Я подумал, что раз всё случилось именно так, именно со мной, то и заканчивать тоже мне. И конец этот станет ровно таким, каким и был запланирован где-то наверху.

Не знаю, многим ли фатализм и решение переложить всё на плечи судьбы помогли справиться со страхами. Но мне в тот вечер помогли.

После пробуждения Андрей сидел, почти не двигаясь, на стуле между двумя кинопроекторами. Он смотрел на маленькие квадраты кафельной плитки, точно такой же, как на полу в туалете квартиры, где прошло детство. Хотя об этом Андрей не думал.

О сновидении мыслей тоже не было – по крайней мере, ясных и оформленных, как и о чём-либо ещё. Со стороны киномеханик, сидящий на шатком деревянном стуле, смотрящий в одну точку на полу, выглядел, словно аутист, чьё сознание улетело в другие, далёкие от этого, миры.

В колонках аппаратной раздался вскрик героя фильма и будто разбудил Андрея – он дёрнулся, огляделся. Чуть наклонился, чтобы заглянуть в окошко, за которым мелькали картинки кино, но тут же отпрянул, словно обожженный.

Хоть это и не было так, но киномеханик почти почувствовал острую резкую боль всей поверхностью лица, будто оно действительно было без кожи. Из зрительного зала, через бесстекольное окно тянуло тёплым воздухом, что приносил уютный запах праздника – запах свежего карамельного поп-корна. Но, не смотря на то, что Андрею всегда нравилось это чувство – когда подставляешь лицо ласковому потоку воздуха из зала, – в этот раз он испугался. На секунду показалось, что вот-вот почувствует резкую боль, какая могла бы случиться, лизни кошка шершавым языком свежую рану.

Андрей поднялся, словно старик, и сделал шаг к старому запыленному кинопроектору, открыл боковую стенку и нащупал лекарство – бутылочку крепкой горькой настойки 0,25 л. Сделал большой глоток с горла, ухнул и вернулся на стул.

Теперь он зацепился взглядом за сам аппарат – динозавра, чей скелет только отдалённо говорил о былом величии давно ушедших времён.

Проектор понравился Андрею с первого взгляда, лет пять или семь назад, когда друг, заместитель директора кинотеатра, привёл нового знакомого в аппаратную, чтобы показать «сердце кинотеатра».

Андрея и тогда привлекали старые вещи, а теперь, в последние годы, отзывались в душе с особенным теплом, вниманием.

И часто – с грустью.

Ему было до чёртиков жалко старый кинопроектор. Когда-то аппарат дарил людям праздник, волшебство, но в один момент оказался не у дел. А вернее – у стены и закрытой заслонки в кинозал – смотреть единственным слепнущим глазом в железную перегородку. Словно поставили в угол, наказали только за то, что больше не нужен, ведь кино больше не показывают с плёнки.

И теперь его место занимал новенький электронный проектор, похожий на какой-то гудящий звездолёт.

Старый пылился, на его поверхности, даже боках, уже давным-давно можно рисовать пальцем, а новому регулярно проводили ТО. Делали… техническое обслуживание.

Андрей покривился – эта формулировка в его воображении прозвучала примерно так же, как «регулярно делали минет».

Он выпил ещё.

Ага, регулярно делали минет – новому проектору в то время, когда старый пылился. Вдруг киномеханик почувствовал такой силы злобу, что на секунду представил, как разносит к чёртовой матери этот новенький аппарат, сминает, корёжит огнетушителем корпус, внутри взрывается лампа, а потом вырывает его нахер с корнями-шурупами из пола. И тогда ставит на место старый кинопроектор. На его заслуженное, заработанное годами и трудом место.

И это было бы очень даже справедливо. Расхерачить и вышвырнуть новый проектор, тупой и бездушный, и вернуть на прежнее место старый. Справедливо, потому что новый – без права забрал место.

Забрал… лицо.

Андрей тряхнул головой, будто встряска помогает выбросить прочь нежеланные мысли, но толку не было. Голова даже как будто начала работать яснее и быстрее. Мысли стали проноситься слишком скоро, чтобы Андрей мог ухватить их и разобрать, даже пожелай бы. Но, хоть он и не желал, кое-какие всё-таки опадали осадком, словно хвосты улетевшего вдаль серпантина.

Старый убрали.

Слепнущим глазом к заслонке.

Забрал лицо.

Поставили на его место новый.

«Побрился» ты своим плеером.

В этот раз Андрей не стал встряхивать головой – он выбрал кое-что получше. Отвинтил крышку бутылки и сделал сразу несколько больших глотков. Ещё через секунду ушёл в другую комнатушку, включил телевизор и выпил снова.

Уж больно неприятными были мысли, даже косвенные, о сне. И слишком напоминал вид старого проектора что-то болезненно знакомое. Что-то, до неприятного близкое ему самому.

Для друга, Роберта, аппаратная была конурой и, если приходилось подменять киномеханика, он появлялся только для того, чтобы включить или выключить фильм. Для Андрея потаённая комнатушка на задворках кинотеатра стала тихим мирком, где никто не беспокоит.

Но теперь киномеханик почувствовал, что и этого убежища он лишился. Он даже знал, хоть и не смог бы объяснить внятно, откуда и почему. Но знал наверняка.

Они познакомились лет на пять раньше. Роберт, тогда ещё без семьи, энергичный молодой замдиректора, решил устроить Ночь кино – с конкурсами, призами от партнёров и, конечно, ночными показами нескольких фильмов подряд. Для этого ему нужен был ведущий мероприятия, и общие знакомые посоветовали одного «ди-джея с радио».

Андрей согласился сразу, хоть и не знал точно, почему и что именно хотел получить от этого опыта. Но работа на радио ему нравилась, как и популярность, которая понемногу росла. Может, потому он и решился – стало интересно, каково это, «раскачать» целый зал живых людей, настоящих, а не эфемерных радиослушателей.

Народу в первый раз было немного, но страшно, и от волнения Андрей совершенно не мог управлять своим голосом – то срывался на девчачий визг, когда выкрикивал в микрофон что-нибудь ободряющее, то тараторил так, что из зала было не разобрать слова. Но зрителям мероприятие понравилось, и Андрею тоже.

Больше всего ведущего впечатлила сила энергии, которую передавал зал, выплёскивал на сцену, и которая словно электризовала тело, не говоря уже о душе. Люди кричали и ликовали, когда он этого желал, аплодировали, делали, то, что он хотел во время конкурсов, и эта волна поднимала выше всякого пьедестала.

Андрею хотелось кричать в микрофон ещё громче, скакать по сцене, крутиться волчком, накручивать и накручивать, и узнать, насколько сильным может быть апогей этой мощи. Он чувствовал себя рок-звездой из восьмидесятых, Акселем Роузом, если принять во внимание срывающийся голос, но, чёрт возьми, самой настоящей рок-звездой.

Потому-то вторую Ночь кино и все последующие он продумывал серьёзнее, щепетильно корпел над сценарием, филигранно подбирал, выверял и обрезал музыку, выдумывал такие конкурсы, которые разжигали зал ещё сильнее. И каждая Ночь кино проходила с битком заполненным залом. Андрею не раз доводилось слышать вскользь, как кто-то, кому не удалось купить билет, просил Роберта за плату мимо кассы пропустить ещё одного зрителя на шоу, хоть даже табуретку в проходе поставить. И всем было ясно, что приходят люди не на фильмы. По крайней мере, на кино не в первую очередь.

Это было золотое время, и ведущий чувствовал себя настоящей звездой. Таким он и был.

Предложи Роберт начать работать киномехаником тогда, Андрей едва ли согласился бы запирать себя в маленьком мирке, когда перед ним открылся мир зрительного зала и ещё большей популярности.