Читаем Полет сквозь годы онлайн бесплатно

Годы, проведенные за штурвалом самолета, приучают мыслить трезво, быть предусмотрительным, даже, если хотите, дальновидным. Но за десятилетия, отданные небу, мне как-то ни разу не пришло в голову, что настанет день, когда я поднимусь в воздух совсем не для того, чтобы выполнять служебное задание, испытывать новый образец самолета. А между тем этот день приближался...

Приговор врачей, правда, еще не был вынесен, но сердце, резко сдавшее, не оставляло больше надежд на серьезные полеты. И я решил: прежде чем прозвучат слова сурового запрета и меня навсегда разлучат с пятым океаном, сам скажу ему свое последнее «прости». Едва возникло у меня это намерение, как я понял, что не осуществить его просто не смогу: небо воспитывало, закаляло меня, учило жить правдой. Оно всегда оставалось милостиво ко мне, и я ему благодарен.

День, избранный мною для последнего полета, был ярок и свеж. Осенний ветер гнал по взлетной полосе иссохшие желтые листья. Над стоянкой держался запах бензина и масел, еще не убитый морозцем. Небо, спокойное и чистое, ждало...

Мне никого не хотелось посвящать в свой замысел. Я возглавлял молодой, хорошо сработавшийся летный коллектив, и в просьбе подготовить к вечеру Ту-2 и немного задержаться механик не услышал ничего необычного. Я спокойно занялся технической документацией, всегда обильной у летчика-испытателя; работал сосредоточенно, не отвлекаясь. Обедать, вопреки обыкновению, пошел один. Вечером, когда все разошлись и стоянка опустела, надел шлемофон и отправился к самолету.

Бортмеханик Михеич находился на месте. С этим человеком меня связывали годы дружбы. Он был заботлив и хлопотлив, как всегда. Вероятно, ни о чем не догадывался.

Не торопясь поднялся я по лестнице на крыло, не спеша надел парашют, сел на сиденье, пристегнулся ремнями, запустил моторы. Все было в порядке. Надел кислородную маску, сделал несколько глубоких вдохов. Прохладный кислород поступал без помех.

Вырулив на взлет, я плавно и энергично дал полный газ. Машина послушно ринулась вперед. Слабейшее движение штурвалом — и самолет в воздухе... С набором высоты полого разворачиваюсь над аэродромом и беру курс на Серпухов. У Подольска стрелка высотомера показывает 7000 метров.

Я очень люблю эту высоту. С такого удаления земля начинает казаться как бы необитаемой планетой. А вместе с тем чувство кровной причастности ко всем земным делам становится еще острее. Особенно хороша отсюда земля при заходящем солнце. Синева начинает покрывать ее поверхность, и далекие горизонты растворяются в фиолетовых тонах. Небо становится темно-синим. Редкие мазки высоких перистых облаков обретают тот непередаваемо нежный пурпурный цвет, какого, кажется, больше нигде не увидишь. Медленно делая круг над Подольском, любуюсь ими в последний раз...

А может быть, в первый?! Не связанный заданием, не скованный жестким регламентом времени, не озабоченный программой испытаний, — действительно, не в первый ли раз я так беззаботно отдаюсь этим небесным краскам? Какие почти фантастические картины открывались перед моими глазами раньше, сколько истинно прекрасного видели они в высотных маршрутах!.. Но суровая профессия ни разу, кажется, не позволила мне предаться свободному, вдумчивому созерцанию этих редкостных зрелищ. И только сегодня...

Даю газ и разгоняю машину в сторону легкого алого облачка. Скорость нарастает, достигает максимальной -моя последняя скоростная площадка! — а до летучего облачка еще далеко...

Выйдя на Серпухов, я начинаю подражать парению своей любимой птицы — орла: пологими кругами и восьмерками на предельно малой скорости спускаюсь к земле. Потом, на высоте трехсот метров, продолжаю полет по знакомому, столь дорогому памяти маршруту. Здесь проходили когда-то, в бытность мою линейным пилотом, рейсы наших тихоходных пассажирских самолетов. Внизу Ока — места моего любимого Поленова: Таруса, Алексин. Вот тихий, уютный, весь в зелени городок Одоев — он всякий раз как бы приглашал опуститься там и отдохнуть. И наконец, конечный пункт задуманного маршрута — город Белев. Здесь начал я свою службу в Красной Армии, здесь принял присягу на верность нашей Советской власти! Много других воспоминаний связано у меня с этим городом. Кружась над Белевом, я отыскиваю кладбище, на котором похоронен мой друг и учитель Аркадий Арсеньевич Ионин, давший мне такие памятные уроки — и летного мастерства, и жизненного поведения. Салютуя памяти этого прекрасного коммуниста, сделал на высоте 100 метров три крутых виража.

Домой возвращался, медленно набирая высоту. Мысли приняли привычный для них в последние годы ход. Всплывали в памяти события и люди, встречи и дела.

Нет, как ни хорош замысел прощального полета, маршрут этот слишком короток, чтобы связать между собой все дорогие мне места. И слишком быстротечен, чтобы вполне оживить образы тех легендарных и оставшихся безвестными людей, вместе с которыми мне выпало счастье жить, работать, бороться.

Над своим аэродромом я перевел винты на тяжелый шаг, убрал газ и пустил самолет почти в отвесное пикирование. Ощущение невесомости, привычно возникшее в первый момент, сменилось быстро возрастающим давлением — на плечи, спину, ноги. Меня прижало к сиденью. Стрелка высотомера стремительно вращалась справа налево. Я шел в пикировании почти до самой земли. Потом резко, чтобы испытать крепость своего организма, выхватил машину. Боль во всем теле стала острой, кровь сильно прилила к голове и глазам. Но я чувствовал: есть еще порох в пороховницах!

Промчавшись над аэродромом на малой высоте, правым боевым разворотом взмыл вверх, затем снова пронесся над полем и левым разворотом опять поднялся вверх... Очень хотелось приземлить свою любимицу так, как это мне обычно удавалось. Я начал расчетливый заход на посадку. Вот под крылом мелькнула граница аэродрома, вот белые полотнища «Т»... Удалось!

Зарулил на место, выключил моторы. Стало тихо. Тишина ни на что не похожая. Она продлится недолго — до тех пор, пока слух, настроенный на ритмы и особый тембр полета, опять не свыкнется с шумами земли. Я вслушивался, касаясь щекой баранки штурвала и медленно оглядывая приборную уже мертвую доску... Вот и короткая тишина исчезла — чтобы больше никогда для меня не возникнуть. Все...

Все? Неужели все? В кабине стало жарко. Я отбросил колпак. Медленно спустился на землю.

— Не подвела «старушка»? — спросил Михеич.

— Все в порядке.

— Скажи, Константиныч, верно ли я понял твой концерт? Похоже, точку поставил?

— Поставил, Михеич. И навсегда! — Я постарался придать своему голосу твердость.

— И то пора. Судьбу свою не след до предела испытывать. Лет под сорок отмотал, поди? Не шутка. А вот и руки, и ноги целы. Часто ли так бывает? Скольких дружков там-то оставил? — Он покосился куда-то вверх. — Чего же зря печалиться, Алексей Константиныч? Может, отметим лучше событие, трахнем по черепушечке? Ведь я приготовил...

Михеич — золотая душа. Я должен был, не мог не отметить с ним этот прощальный вылет — но только не сейчас, не сегодня.

Поздним вечером, возвратясь домой, я начал разбирать содержимое старинной шкатулки.

Этот ларец с замочком — единственная память, оставшаяся от моей покойной матери. В нем мать сохраняла все заветное, что относилось к ее прошлому и прошлому всей нашей семьи: многолетнюю переписку с моим отцом и с нами, ребятами, фотографии, другие семейные реликвии. В этой шкатулке хранились и мои бумаги. Я долго перебирал пожелтевшее от времени содержимое семейного ларца. Письма, документы, записки... Постепенно прошлое, так ярко ожившее, становилось все более близким и ясным. И вдруг я понял, что книга воспоминаний, мысль о которой давно меня преследовала, но к которой я до сих пор не решался приступить, — такая книга давно готова в моей голове. Когда и как сложилась она, я не знал; должно быть, голова моя работала над рукописью и тогда, когда я этого даже не подозревал. Сегодняшний полет и тихие часы, проведенные над этой шкатулкой, послужили лишь последним толчком. Теперь — за стол!

Я понимал, что должен начать свою повесть, хотя бы кратко коснувшись старого времени и жизни моих родителей. И не только из уважения к их памяти; я должен так поступить и для того, чтобы читателю стало более ясно, почему шестеро сыновей, родившихся в семье крупного чиновника, как один, без колебаний, пошли за Советской властью, боролись за нее на фронтах гражданской войны и всю жизнь честно служат ей всеми своими силами. Некоторые мои поступки и решения могут также показаться не совсем понятными, если читатель не ознакомится с условиями жизни нашей семьи, воспитанием, которое мы получили, и с некоторыми фактами, влиявшими на формирование наших характеров. Помимо этого, и моя жизнь, и жизнь моих братьев, четверо из которых пошли за мной в авиацию, так часто и тесно переплетались, что не вспомнить старого нельзя.

Отец мой, Константин Николаевич Туманский, происходил из старинной родовитой семьи. В роду нашем мне известны три фигуры, коих стоило бы помянуть. Это поэт Федор Антонович Туманский, который был близко знаком с А. С. Пушкиным и встречался с ним в Кишиневе и Одессе; поэт Василий Иванович Туманский, написавший «Поле Бородинское», и тоже близкий друг А, С. Пушкина, Рылеева, братьев Бестужевых; наконец. Федор Васильевич Туманский — автор десятитомника «Жизнь и деяния Петра Первого» (умер в 1808 году).

Натура самостоятельная и волевая, отец по неизвестным мне причинам, но, наверное, семейного характера, 16 лет ушел совсем из семьи и все годы учения сам содержал себя, давая уроки и переписывая различные бумаги. По окончании с золотой медалью Нежинской гимназии он в чрезвычайно короткий срок закончил два факультета Петербургского университета — филологический и юридический. Свою службу отец начал в Смоленске чиновником Акцизного управления. Там он женился на Александре Афанасьевне Потебня, дочери известного ученого-филолога Потебня. Вскоре в семье случилось несчастье: в расцвете молодости и красоты внезапно скончалась Александра Афанасьевна. Отец очень тяжело переживал ее смерть и, как говорили, начал пить, но, обладая сильным характером, скоро взял себя в руки. Он был страстно привязан к своей дочурке Марии и сильно беспокоился за нее, когда по делам службы выезжал в командировки. Девочка оставалась на попечении переехавшей к отцу бывшей воспитательницы Александры Афанасьевны — Ефросиний Романовны Кюммель. С этого времени Ефросиния Романовна до конца дней своих связала жизнь с нашей семьей, и мы бесконечно многим ей обязаны.

Проводя большую часть своего времени в командировках, отец часто останавливался в селе Красном, Смоленской губернии, в семье крестьянина Щелкина. Главой в этом доме являлась его жена Ирина Алексеевна, чудесная женщина и хозяйка, всегда умевшая принять гостей. Ее муж был честный работяга, отличный плотник и мастер на все руки. Их дочь, Екатерина Алексеевна Щелкина, и стала второй женой моего отца, нашей будущей матерью. Отец много сделал, чтобы она получила хорошее по тем временам образование. Он пригласил в свой дом лучших преподавателей Смоленска.

В 1891 году отец был переведен в Петербург. Здесь и родились сестра Соня, мой старший брат Григорий и я. Затем отца назначили управляющим акцизными сборами Минской губернии, и мы переехали в Минск. В Минске родились мои младшие братья Василий, Юрий, Сергей и Лев. В этом городе я провел свое детство и часть юности.

Помню, мы занимали большую квартиру, соединявшуюся с канцелярией отца. У нас с братом Гришей была отдельная маленькая комната, в которой мы предавались порой сочинению самых фантастических планов. Решив стать охотниками, мы тайно пробирались вечерами в пустую и темную канцелярию и там очищали от дроби противовесы висящих над столами ламп. И старик сторож, обнаруживая иногда по утрам лампы, опущенные до столов, уверял всех, что сам видел домового... Задумав «делать духи», мы срезали у мамы самые любимые ее цветы. А побывав в зверинце, решили организовать свой. В роли зверей должна была выступить домашняя живность ближайшей округи.

Надо сказать, что ни за какие проделки нас никогда не били. Но зато длиннейшие нотации, а главное, запрет на прогулки или игры во дворе очень сильно действовали на нас.

Отец умер зимой 1902 года. Жизнь наша резко изменилась. Все заботы о большой семье, где дети были мал мала меньше (самый младший брат Лев только что родился), легли на плечи матери. Но мать не растерялась. Мы перебрались в маленькую, дешевую квартиру у Брестского вокзала, куда к нам вскоре переехала и Ефросиния Романовна. Эта женщина взяла в свои опытные руки все хозяйство, оставив матери дело нашего воспитания, что было тоже отнюдь не легкой задачей. Средств после смерти отца не осталось никаких. Пенсии, которую через год стала получать мать, хватало в обрез.

В течение всей жизни в Минске наша семья снимала квартиры на окраинах города, что объяснялось чисто экономическими соображениями. Благодаря этому нашими сверстниками и товарищами по играм, а затем и по учебе всегда оказывались дети рабочих, железнодорожных служащих и мелких чиновников. Детство наше ничем не отличалось от детства большинства ребят, окружавших нас. Строгой дисциплины в семье не было, и мы с малых лет были предоставлены самим себе. И если никто из нас, мальчиков, не сбился с пути, то я объясняю это нашей исключительной привязанностью и безграничной любовью к матери, которую каждый из нас боялся огорчить, и тем, что друзьями нашего детства были простые, неизбалованные и неиспорченные ребята. И хотя нам казалось, что мама как будто и не обращает внимания на нас, предоставляет нам полную свободу, следя лишь

за тем, чтобы мы не ходили оборвышами и мыли бы перед едой руки, на самом деле все обстояло не так.

Мать и наблюдала, и думала о нас повседневно, ежечасно. Она прекрасно знала всех наших друзей и товарищей, была осведомлена о всех наших проказах. Многие из проделок, если мать не видела в них чего-либо дурного, сходили для нас безнаказанно. Над некоторыми она серьезно задумывалась.

Однажды прибегает к матери мой младший братишка Сережа и со слезами рассказывает, что, играя в бабки, нечаянно разбил окно у соседей. Мама спросила его только: точно ли нечаянно? И, получив утвердительный ответ, послала Сережу к стекольщику с просьбой вставить новое стекло.