Читаем Пересеченная местность (СИ) онлайн бесплатно

  ПЕРЕСЕЧЕННАЯ МЕСТНОСТЬ

  (рассказы)

  ПЕРЕСЕКАТЬ, пересечь что, перерубить, перерезать сразу, рассечь..

  Пересеченная местность, изрезанная чем либо, речками, канавами,

  пролесками, гребнями. Пересеченность, качество, свойство местности

  этой. Пересекаемость, возможность пересечения, встречи, перекрестки.

  Владимир Даль "Толковый словарь" Т.3, С.89.

  Что будет после пересеченного поля?

  Полынь?

  Горечью трав, сердце омывшая жизнь,

  Чем отзовется?

  И чем

  Будет измерено то,

  Что до впадения в устье успенья

  Именовалось судьбою?

  Верил ли?

  Жил ли?

  Любил?

  Или просто

  Мерил шагами

  Пересеченную Господом местность?..

  Раз и навсегда.

  У моего ребенка будет отец. Это Катюша решила твердо, едва только начав понимать, что и она когда-нибудь станет матерью.

  Ее же собственная мама подобной цели перед собой не ставила. В доме на Катиной памяти сменились несколько мужчин. Нет, они не были кандидатами на роль - отца, да и вряд ли на какую другою роль, кроме той, что они - мамины мужчины. Сейчас как раз наступила очередная пауза, они существовали вдвоем и одиноко - Катя, и Эльвира Анатольевна, ее мама.

  Эльвира Анатольевна была женщина скорее полная, чем худая, но полная не безобразно, а так - в теле. Она любила эффект, впечатление, любила подать себя, любила, на мгновенье, прикрыв глаза, вдруг одарить собеседника взглядом из-под распахивающихся ресниц, ресницы у нее от природы были длинные густые, игриво загибающиеся на кончиках. Свои полные, верхней частью похожие на лук Амура губы она всегда красила ярко, может, даже несколько вызывающе, последнее время она пользовалась помадой цвета едва созревшей вишни, таким естественным, что при взгляде становилось, кисло во рту, и очень хотелось попробовать. Она не молодилась, а была естественно молода, сумев удержаться на грани вечных тридцати - чуть больше, чуть меньше... Но главенствовала в Эльвире Анатольевне все-таки не внешность, а натура. Людям, лишь поверхностно знавшим ее, она казалась взбалмошной, непутевой. На деле же она была легкая, воздушная, она жила инстинктивно, как дышала, ее поступки не содержали смысла, расчета - только порыв, не попытка достижения цели, а именно порыв, мгновенный отклик, стремительность и стремление определяли ее сущность. Неудачи, жизненные ухабы недолго угнетали ее, после очередного разочарования или удара она успокаивалась, замирала, но не страдала, не терзалась, просто существовала в подспудном ожидании нового порыва. Рядом с ней и Катюша чувствовала невесомость, отсутствие земли, родительской легкости хватало и на то, чтобы нейтрализовать дочернее притяжение к земле. Но хватало лишь до поры...

  С каждым днем, незаметно, а с каждым годом все явственней и явственней Катюша ощущала землю. Она, в полную противоположность матери, была реальная, земная, признающая только осязаемые вещи. Впервые Эльвире Анатольевне дано было почувствовать ее вес, как раз в тот момент, когда Катя поняла, что и она когда-нибудь станет матерью.

  Тогда и заявила:

  - У моего ребенка будет отец.

  Мать и дочь ужинали. Катя вернулась из музыкалки, которую в этом году оканчивала, а Эльвира Анатольевна, - с лекций о Вальфдорских школах, очередного ее увлечения. Мать готовилась откусить хлеб, да так и застыла с открытым ртом, попав в нисходящий поток, врезалась о оземь, закрыла рот, сглотнув, так и не откушенный хлеб.

  - Ребенок? Катюша, какой ребенок...

  Витая в эмпиреях, она пропустила строй фразы, уловив только "ребенок" и "будет". Никогда еще так резко не прерывался ее свободный полет, никогда еще ее с такой силой не прижимало к земле. Она с ужасом смотрела на дочь.

  - Ты не поняла. Когда я вырасту, и когда у меня будет ребенок, у него будет отец. Один единственный. Раз и навсегда.

  - Ох, Катюш, ты меня напугала, - Эльвира Анатольевна облегченно откусила хлеб, - конечно, будет, вырастешь, выйдешь замуж, как же еще? - отец, ребенок...

  - Ты опять ничего не поняла. У моего ребенка будет отец.

  Но мать уже уносилась обратно в восходящих потоках к высотам, с которых ее только что низвергли.

  Катюша видела жизнь без прикрас и покровов и училась жить даже с большим усердием, чем решала школьные контрольные, кстати, почти всегда на пятерки. Она взрослела, расширялись ее горизонты, с улыбкой уже оглядывалась она на себя - прежнюю, однако осознанное и принятое ею тогда решение оставалось неизменным. Это была программа жизни: "У моего ребенка будет отец". Все остальное Катя воспринимала как второстепенное и нужное только постольку, - поскольку работало на эту программу. Она училась усердно и аккуратно, но, не изматывая себя, и старалась взять как можно больше вне классных стен: окончила Курсы иностранного языка, ходила в "Школу эстетики и этикета", три раза в месяц посещала клуб "Будущая семья". Она занималась художественной гимнастикой, но тоже в меру, не стремясь к рекордам, хотя тренер подталкивал, говоря о ее способностях и даже таланте.

  Она производила впечатление и знала это. Высокая, но не "дылда", стройная, но не худая, все в ней было в меру, и грудь, - такая, что видно не то, что там что-то есть, а именно грудь, не выпирающая и в тоже время не мешающая ни при прыжках, ни при беге. Русая коса, не скажешь, что такая уж густая, но - плотная и доходившая почти до половины спины. Ей вообще нравилось все русское, напоминающее о тех давних временах, где были патриархальная строгость, гордое убранство русских женщин, "Домострой". В школе лишь упоминали об этой книге как о памятнике мракобесия и дикости. Она же, прельстившись названием, нашла, прочитала и поняла, что дикость скорее в сегодняшнем времени, а книга как раз говорила о том, что дом только тогда настоящий дом, когда в нем есть муж и отец; и даже чисто в практическом плане Катюша там очень многое взяла себе на заметку.

  Она и вела себя строго, и выражение ее освещенного молодостью лица обычно было строгим, и то, что это было не вымученным, а естественным, делало черты его красивыми. Одевалась она подчеркнуто аккуратно, денег на особый модный блеск не было, да ей это было и не надо. Она знала, что когда поймет - "Это - он", он не сможет не обратить на нее внимания, а как это будет, она не задумывалась. Мужчина воспринимался ею единственно как отец ее ребенка и единственно затем и был ей нужен. И тот, кого она выберет, должен был стать единственным, навсегда. Она не понимала Каренину. Разве можно желать лучшего отца для ребенка, чем ее муж? Как она могла так мучить своего Сережу? И даже не гибель Анны вызывала наибольшее ее сострадание, а эта преступная по отношению к ребенку, любовь. Не осуждение, а именно сострадание: как она могла так сбиться, так заблудится, когда все так ясно и просто?

  После школы Катя не пошла в институт, хотя ей и говорили: "С твоими способностями..." Про свои способности она сама все хорошо знала, окончила курсы при престижном колледже, и уже через полгода работала в небольшой устойчивой фирме. Ее удивляли разговоры новых подруг о желании выйти замуж за деньги, а не за человека. Она их жалела, как и Анну, хотя у этих и была другая крайность. Сама Катя просто жила в понимании, что все будет, так как надо. Спокойно и уверенно отвергала все притязания и предложения, не похожих на отца ее ребенка, не нервничала, не переживала. Она по-прежнему не гналась за модой, не старалась быть ярче, чем есть...

  Игорь увидел ее на работе. Подошел, и еще не успел ничего сказать, как она каким то неведомым, данным ей природой органом, уловила искомые волны - он. И ответила, и согласилась на встречу. Ей было известно все, что будет дальше. Так и было...

  Через несколько месяцев, в головокружительно высоком, пахнущем ладаном и сияющим сотнями свечей пространстве Храма он надел ей на палец обручальное кольцо...

  Был он старше на десять лет, жил уверенно и осмысленно. Материальных проблем они не знали. Но Катю это не волновало. Напротив, она боялась за него.

  - Вернулся бы ты обратно в институт, все-таки кандидат наук, писал бы докторскую. Зарплату там какую-то да платят, прожили бы. Тебе надо было уйти оттуда, чтобы встретить меня. А теперь можно возвращаться.

  Он улыбался.

  - Умна ты, Катюш! Поражаюсь. Все знаешь. Только докторская моя ни кому не нужна. Да и здесь, ведь не все в деньги упирается, дело затягивает. И помочь я могу многим. На храм жертвую, недавно православный журнал на мои деньги выпустили...

  Эти слова огорчали ее, но все тут же забывалось, она была счастлива тем, что день ото дня убеждалась в правильности своего выбора. Она любила его за то, что это он, и за то, что он будет отцом ее ребенка, как и хотела, - навсегда. Она достигла своей цели, программа выполнена, почти выполнена. Оставался сам ребенок... Но вот ребенка, почему-то все не было. Он успокаивал ее:

  - Не волнуйся. Он просто дает нам время налюбиться. Хочет, чтоб мы заскучали по нему. Чтоб прийти, так прийти, - долгожданным. А то, - скажет, - так неинтересно: раз, и готово, так они меня и любить не будут. А я их помучаю, помучаю, а потом, - нате вам! Видишь, какой он у нас - еще не появился, а вредничает.

   Она смеялась и плакала одновременно. Ее убеждали лучшие врачи:

  - И вы здоровы, и муж ваш здоров. Вы родите прекрасного ребенка. Но нужно время, организм должен перестроиться, привыкнуть...

  Она все понимала, верила. И все равно не могла успокоиться.

  В отсутствии Игоря она стала ходить в Храм, где их венчали, подолгу стояла перед большой и светлой иконой Богородицы. Катя ставила свечку и просила, просила, глядя на Нее. Хотела встать на колени, но стеснялась, в храме всегда были люди. И однажды решилась. "При чем тут люди? Я обращаюсь к Ней. Значит, есть только Она и я. Я же не из хитрости. Искренне". Она преклонила колени, опустила голову, и долго-долго стояла так, не обращая внимания на боль в спине и коленях. А, выпрямившись, поцеловала угол Иконы, чего раньше тоже никогда не делала.

  И вот вскоре... она боялась поверить, ждала день, другой. Даже мужу не сказала, опасаясь вспугнуть надежду на счастье. Врач же только назначил день, когда надо прийти, и уж тогда он скажет точно. Она решила не говорить Игорю. Когда убедится, что точно-точно, тогда и скажет... В этот день он улетел в другой город, обещая вернуться вечерним рейсом. В консультации, услышав "Да", она бросилась, было домой, но у раздевалки вспомнила, что Игоря нет. Позвонить? Но как по телефону... она не могла представить. Бродила по улицам, чувствуя не радость, а напротив - сумбур и тревогу. В Храме Катя долго стояла у "своей" Иконы. Благодарила, уже не стесняясь, вставала на колени, целовала Ее. И не ушла сразу, посидела на лавке у стены, потом подошла к Алтарю, долго стояла у Распятья, пошла вдоль икон, останавливаясь, пытаясь разобрать церковно-славянскую вязь, подняла глаза, и словно дрожью окатило тело, мгновенно после этого, вытянув его как струну, - у Богородицы по щеке текла струйка крови, и в тот же миг тревога, гнездившаяся под сердцем, сжала его безжалостно и сильно, - миг, отпустило, но чуть продлись этот миг, Катя упала бы бездыханной. Она обернулась на "свою" Богородицу, успокоилась, поняла, - это так нарисовано, икона такая. Тревога, настигнув, уже не отпускала, не спасали и святые стены.

  А потом он звонил ей из далекого аэропорта:

  - Сейчас вылетаю, через час - дома! Ты не заболела? Голос у тебя что-то...

  - Нет. Я... У нас...

  - Что у нас? Ничего не слышу.

  - Я люблю тебя. Приезжай быстрей.

  - Лечу! В буквальном смысле! Целую.

  - Быстрее, быстрее, я очень хочу тебя видеть...

  Разговаривая с ним, она вроде бы успокоилась, но, повесив трубку, ощутила зыбкий неуют. Встряхнулась: что же я? Через час он будет дома, я скажу... Она представила, как все произойдет, и эти мысли словно убаюкали ее. Но телефон, как будильник, вырвал ее из пелены сна.

  - Долетел, сейчас еду. Как ты?

  - Все нормально. Ты только быстрее приезжай. Быстрее. Я тебе... Я...

  - Катюша? Да что с тобой? Потерпи, родная, я сейчас! Я еду.

  - Скорее, только скорее...

  Его расстреляли в упор из двух автоматов в тот момент, когда он садился в машину. Одна из предназначавшихся ему пуль рикошетом угодила в руку стоявшего неподалеку нищего. Впрочем, с забинтованной рукой он потом собирал милостыню даже успешнее, чем прежде...

  Серебряный полтинник

  "Венчается раба Божия Татьяна рабу Божьему Анатолию" - голос священника был так просторен, что мог заполнить все мироздание, но, омыв строгие росписи на арочных сводах храма, он скатывался обратно, так возвращается, отступившая вспять волна, неся в себе уже новую силу океана. В этой неизбывной размеренности вечного прибоя, сейчас, казалось, рождается новая жизнь и трепещущие огоньки свечей, подобны звездам, затаившим свет дыхания в преддверии чуда.

  Анатолий вспоминал свою первую встречу с Татьяной. Не обстоятельства неожиданного знакомства, а именно первую, неслучайную, встречу. Это было полгода назад. Весной.

  В то время он особенно остро ощущал бесцельность и ненужность своей жизни. Его существование представлялось ему абсолютно пустым, слабо освещенным коридором. Две, веющих холодом стены, пол потолок, и он идет и идет, вот уже скоро тридцать лет... Куда? Зачем? И сколько еще осталось этой тоскливой размеренности шагов?

  А может хватит? Да, - он принужден идти. Да, - он не может вырваться из этих стен. Но он волен прекратить движение. Остановиться в любой момент. От этих мыслей не было страшно - безразлично: что так, что этак, все равно. Но где-то в глубине теплилось, такое же непреодолимое, как опостылевший коридор: "не волен". Он раздражался: " Бог! Грех! А это истязание не грех? За что? Я не украл, не убил. Смотрел на чужую жену? Смотрел! Но только - смотрел. И Ты же не дал мне моей... А теперь говоришь: "Не волен!"? Ответь мне. Ты слышишь?" Не слышит... Анатолий старался быть справедливым. В доме нет даже иконы. К кому же он взывает? В потолок? Надо идти к Нему. Анатолий не был верующим. Но по рассказам матери знал, что еще в раннем детстве бабушка, не спрашивая родителей, окрестила его в сельском приходе. И теперь он не чувствовал себя свободным. Он должен или получить последний ответ, или... И тогда уже...

  Церковь была окутана темной до густоты синевой весеннего воздуха. Внутри осторожно мерцали лампадки, ярко таяли свечи. Он стоял у иконы, глаза - в глаза: " Я больше так не могу. Научи, - как. Или я ухожу. Я волен пред Тобой. Ты ничего не дал мне".

  Он понимал, что сразу ничего услышать невозможно. Нужно время.

  "Господи и Владыко живота моего дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми". - Священник и все, стоящие в церкви опустились на колени.

  Анатолий знал, что во время молитвы верующие встают на колени, молятся стоя на коленях. Но то, что и священник преклоняет колени перед алтарем, оказалось для него неожиданным. Было в этом, что-то захватывающее дух. И ему стало жгуче стыдно, что он остался стоять. Вспыхнуло желание стать частью этого поклонения, раствориться в нем.