Читаем Умом и молотком онлайн бесплатно

В молодости все торопят годы. Потому так особенно радостны бывают праздники, которыми отмечаются дни рождения. А когда время человека, как солнце на небе, идет к закату, юбилейные торжества, по крайней мере для самого их виновника, окрашиваются отнюдь не в мажорные, а скорее в элегические тона.

Весною 1959 года Канышу Имантаевичу Сатпаеву исполнилось шестьдесят. Как ни старался он убедить товарищей и родных, что не стоит поднимать юбилейного шума, что он хотел бы сберечь каждый новый день для работы, даже ссылался на некоторое физическое недомогание, избежать громкого празднования своего шестидесятилетия не сумел. Многие газеты посвятйли Сатпаеву юбилейные статьи, не было недостатка в письменных и телефонных поздравлениях.

Каныш Имантаевич досадовал на столь широкое чествование. Но рядом с этим естественным для скромного человека чувством поднимались и другие, тоже вполне естественные, — гордость, удовлетворение, благодарность людям.

С высоты своего шестидесятилетнего рубежа он невольно перебирал в памяти главные события своей жизни. И, как он потом признавался, перед глазами часто вставали картины, видеть которые не мог, но которые вобрал в свою память по рассказам других.

На оборотной стороне обложки Корана, — он помнил эту книгу, единственную в доме до его поступления в школу, — отец, Имантай, записал старательным, но неумелым почерком: год кабана, день такой-то второго весеннего месяца после Науруза, мусульманского новогодья. Это была дата его рождения. Каныш уже подростком узнал, что это был конец XIX века, 1899 год, 12 апреля.

Судя по всему, Имантай был не ахти каким грамотеем. Зря приписывали ему начитанность. И в Омской русско-азиатской школе толмачей он никогда не учился. Хотя легенда об этом ходила по округе. А вот памятью, действительно, обладал превосходной. Любил рассказывать преданья, сказки. Еще Имантай любил напевать под свою домбру баянаульские песни. Низким приглушенным голосом. Каныш Имантаевич ловил себя на том, что и он поет голосом отца.

Был ли он богатым, отец? Дед Каныша, Сатпай, человек властный и оборотистый, несомненно, принадлежал к числу богатых скотоводов баянаульской степи. Имантай же унаследовал от отца малую часть его овец и самую бедную зимовку. Но он был сыном Сатпая, а это в Степи отдавалось эхом богатства и родовитости.

Алиму, свою мать, Каныш Имантаевич, как ни старался, вспомнить не мог. Смутно возникало перед ним белое-белое лицо с большими глазами. И он как бы слышал полузабытое слово: «Гани».

В младенчестве он не был Канышем. Мулла дал ему арабское имя Габдулгани, сокращенно Гани. Канышем стала ласково называть его Нурум, старшая жена отца. Она заменяла мальчику бабушку, а после ранней смерти Алимы — и мать.

В день шестидесятилетия он подумал, что должен еще хоть раз побывать в Баянауле, прикоснуться к полузабытым истокам детства.

Но чаще мысли уносились в Джезказган, в любимейший его край, куда приехал молодым, которому отдал лучшие годы.

Да разве он расставался с Джезказганом и когда-нибудь расстанется с ним? Все самое значительное в жизни было связано с джезказганской степью, с ее речками — Джезды, Кенгиром, Сарысу, с ее взгорьями и горами Улутау.

С трибуны XXI съезда КПСС Сатпаев говорил о развитии производительных сил Казахстана, о его выявленных минеральных богатствах.

В 1959 году Сатпаев получил Ленинскую премию за металлогенические и прогнозные карты Центрального Казахстана, а Джезказган — сердце этого района не только в географическом смысле. Больше шести лет денно и нощно он трудился над картами, без которых теперь уже не может обойтись геологоразведка. И одновременно закладывал основы металлогении.

Тогда, в день своего рождения, он, возможно, уже подумывал еще об одной встрече с Джезказганом. Потом он замыслил ее как объединенную научную сессию по проблемам развития производительных сил родного промышленного района.

Встреча эта состоялась весной 1961 года. К участию в сессии были привлечены ученые Москвы, Ленинграда, Ташкента, Алма-Аты и Караганды. В Джезказган съехались партийные руководители, в их числе тогдашний первый секретарь Карагандинского обкома партии М. С. Соломенцев, хозяйственники, инженеры, геологи.

Сам Каныш Имантаевич подготовил три доклада — о состоянии и перспективах использования минеральных ресурсов, о задачах геологии и об основных элементах металлогении Джезказгана. В одном из этих трех академических выступлений, в которых раскрывалось будущее Джезказгана, он неожиданно для слушателей возвратился в молодость:

— Разрешите мне совершить небольшой экскурс в прошлое. Тридцать три года назад, в январском номере журнала «Народное хозяйство Казахстана» за 1928 год, была опубликована одна из моих ранних работ, посвященная перспективам Джезказгана и его района. Касаясь предстоящего пуска Карсакпайского завода, который, как известно, был первенцем цветной металлургии республики, я писал: «Когда впервые пронесется гудок заводской сирены Карсак-пая над Улутау, то он, несомненно, найдет мощный отклик во всех уголках Казахстана. Одним из усилителей этого «эха» будет даже природная склонность казахов к песнетворчеству. При этом в новых их песнях, несомненно, будут звучать не былые ноты тоски и отчаяния, а другие, полные мощи и отваги. То будут песни нового, нарождающегося индустриального Казахстана». В те дни я был молод и, как видно, имел некоторую склонность к лирике. Но лирика вдохновляется мечтой, зовущей человека на упорный, одухотворенный труд. С такой большой мечтой в душе упорно и одухотворенно работали и работают геологи Джезказгана. Гудок Карсакпая ныне звучит лишь дискантом в сравнении с басовыми гудками Большого Джезказгана; зажглись яркие огни Караганды, Балхаша, Казахстанской Магнитки; над всем Казахстаном звучит сегодня величественная индустриальная симфония труда и смелых творческих дерзаний. Поэтому позвольте мне и сейчас оправдать свою склонность к лирике и закончить выступление выражением глубокой убежденности в том, что строящийся ныне комплекс предприятий Большого Джезказгана является всего лишь первым звеном в цепи наступающей комплексной, еще более широкой индустриализации Джезказган-Улутауского района, которая, несомненно, превратит этот некогда пустынный скотоводческий район в один из ярких маяков коммунизма на востоке СССР.

Сменивший его двадцать лет назад на посту начальника Джезказганской геологоразведочной экспедиции Василий Иванович Штифанов, человек высокий и грузный, под стать Сатпаеву, крепко обнял докладчика:

— Здорово сказал, Каныш. — И тихо, чтобы никто не слышал: — Поедем ко мне, Зоя пироги испекла.

— Выходи, Вася, к машине и немного подожди.

…Город провожал их еще оголенными деревьями. Улицы были очищены от снега, но, когда выехали в степь, на асфальтированную магистраль, на обочинах еще кое-где серели слежавшиеся снежные пласты.

Дорога соединяла Кенгир, как они называли по-старому Новый город, с Никольском и Рудником, поселками, теперь входящими в черту города. Косые, негреющие лучи закатного солнца высветляли линии электропередач, силуэты дальних копров — самых глубоких в стране медных рудников.

Когда проезжали Никольск с его кварталами новых, современных домов, Каныш Имантаевич сказал:

— А здесь, Вася, был твой лагерь. Я к тебе в тридцать шестом приезжал.

— И перебросил нас в пойму Кенгира, на съемку речных конгломератов. Мы там еще нашли старинные арабские книги. Помнишь?..

В поселок Рудник они въехали уже в сумерках. Василий Иванович жил там, где прежде был заезжий двор геологов. С тех пор здесь так и остались бревенчатые навесы.

Зоя Ивановна руками всплеснула:

— И ждала, признаться, и не ждала. А пироги-то, Каныш Имантаевич, еще горячие, словно подгадала.

Все здесь было знакомым. И подворье, и брезентовые плащи на вешалке, и эти просторные комнаты с добротной мебелью без входившей в моду полировки, и запах пирогов и баранины.

Ели без оглядки на диетические запреты. Сдабривали ужин шутками, воспоминаниями, понятными только им. Василий Иванович неожиданно нахмурился:

— Вот что я должен сказать. Опять меня сватают. В Министерство геологии. Говорят, засиделся. Да вот и дети уже в Алма-Ате учатся. А я не решаюсь.

Вероятно, Каныш Имантаевич знал об этом. Иначе бы он сразу не ответил так уверенно:

— И правильно делаешь, Вася, что не решаешься. Нельзя тебе никуда уезжать отсюда. Джезказган стоит того, чтобы ему посвятить всю жизнь, без остатка.

Помедлил немного и с теплой задумчивостью добавил:

— Да и мне спокойнее будет. В надежных руках наше дело. Впрочем, мое спокойствие — дело десятое. Исходи из интересов Джезказгана.

— Спасибо, Каныш. Твое мнение для меня решающее. Не уеду я отсюда. Не уеду. Слышишь, Зоя?

Они встали на рассвете. На въезде в Джезказган отпустили машину и пошли к Дворцу культуры пешком.

Город жил своей утренней жизнью. Домохозяйки спешили в магазины. Перед школой играли ребятишки. И дети, конечно, не могли догадаться, что эти двое высоких прохожих имеют самое прямое отношение и к школе, в которой они учатся, и к городу, в котором они родились.

А Каныш Имантаевич и Штифанов не могли и подумать, что вместе они проходят по Джезказгану в последний раз, что не пройдет и трех лет, как горно-металлургическому комбинату присвоят имя К. И. Сатпаева, из первой меди, которая будет здесь получена в день открытия XXIV съезда КПСС, отольют символический ключ от города. А местный скульптор из этой же меди сделает барельеф Сатпаева для краеведческого музея. Они не могли знать и того, что город Джезказган станет областным центром новой области, в которой будет сконцентрирована цветная металлургия республики, и прежде всего промышленность меди.

…В том же 1961 году Каныш Имантаевич побывал и в Баянаульском районе. Навестил зимовку-корык невдалеке от берегов речушки Ашису — Горькая вода. В низине, защищенной холмами от ветров, по-прежнему стоял деревянный дом, в котором он родился и провел детские годы. Каким маленьким по? казался он Канышу Имантаевичу теперь.

Он поднялся на тот холм, где находилась могила родителей: скромная ограда, мраморная плита. Старики, сопровождавшие Сатпаева, ожидали его у подножья холма. Ожидали долго, пока он был наедине с самим собою.

Когда Каныш, сын Имантая, снова вернулся в круг своих земляков, только очень внимательный взгляд мог обнаружить след печальных и высоких раздумий на его лице.

— Почему я не вижу Заира Казбагарова? Как он живет, где он?

— Вот он, Заир.

Не сразу узнал Сатпаев друга своего детства. Но тут же, как бы оправдывая свой городской вид, сказал:

— И я постарел, Заир. Если я отпущу бороду, надену чапан и возьму в руки палку — никто не скажет, что я моложе тебя. А помнишь, Заир, мы наперегонки бегали по склону и считали эту сопку высокой. Теперь идем медленно, и сопка кажется нам совсем маленькой.

— Это, Каныш, ты так видишь потому, что взошел на самую вершину.

— А если я, дорогой Заир, начну считать твои перегоны с отарами на джайляу, великий, наверное, получится путь. Давай лучше вспомним, как мы качались с тобой на качелях, вверх-вниз. Не забыл?

…Вечером на встрече работников совхоза, в центральной усадьбе, находящейся на территории аула № 4, Заир сел рядом с Канышем и очень обрадовался, когда Каныш пообещал помочь животноводам приобрести несколько племенных коров казахской белоголовой породы. В том, что Сатпаев выполнит свое обещание землякам, никто не сомневался. Но никто не думал в тот вечер, что они больше уже не встретятся, а совхоз через четыре года назовут именем К. И. Сатпаева.

Повидал Каныш Имантаевич и свою чудом сохранившуюся школу, вернее тот бревенчатый домик, в котором была его первая школа. И никак не мог себе представить, как столько ребят помещалось в узком сарайчике!

Ему приготовили ночлег в юрте на берегу Ашису, чтобы легче дышалось, крепче спалось. А он долго не мог заснуть, выходил, всматривался в ночную степь, в темные очертания баянаульских гор, в звездное небо. Как приблизилось к нему его аульное детство, долгие годы ученья!

Где-то совсем неподалеку находились сопки, окружавшие их зимовье. Трехглавая сопка очертаниями своими походила на подкову. Ее Подковой и окрестили. Красноватую гору называли Кзыл-Тас — Красным камнем. А гору, которая торчала каменной пикой, словно забытой в степи былинным богатырем — батыром, звали Найза-Тас — Пика-камень.

В горах были клады. Каныш слышал, что в год его рождения купец Сорокин раскопал курган в Баянаульской степи и нашел там золотое кольцо весом в четыре золотника, позолоченные бляхи.

Он любил слушать разговоры старших. Мысли о кладах время от времени завладевали и им. И не только о курганных. Вокруг были цветные горы и цветные камни. Зеленоватые. Дымчатые. Красных оттенков. Блестящие, как начищенный тульский самовар в юрте.

— Аже, бабушка моя, — обращался он к Нурум, — вот что я нашел. Это золото?

Он помнил недоверчивую улыбку на бесконечно добром морщинистом лице. Бабушка подарила ему каркаралинский ящичек-сундучок, украшенный красивым орнаментом. Каныш прятал в него свои находки и время от времени раскладывал их на кошме, как мозаику. Он втайне был убежден, что Нурум неправа и что он нашел сокровище.

Случалось, отец брал его с собой в Баянаул. Эта казачья станица, подымавшаяся добротными домами по взгорьям-террасам, была в глазах Каныша сказочно богатой и большой. В станице он научился разговаривать по-русски с казачатами.

Еще он любил откочевывать с семьей на джай-ляу — на пастбище, в урочище Шидерты.

Там, у юрты, в свою седьмую или восьмую весну, он кормил мелко нарезанными кусочками сырого мяса ловчего беркута и не боялся ни его острых когтей, ни его клюва. Несколько раз Канышу случалось бывать на охоте, но еще раньше, мальчиком пяти-шести лет, он научился ездить верхом без седла и подчинять себе даже строптивого коня.

— Подрос, джигитом становишься, — сказал как-то отец. — Научился держать камчу. А перо-калам еще не бывало в твоей руке. Поедешь в четвертый аул учиться в школе. И по-арабски станешь грамотным, и по-русски.