Читаем секретная музыка онлайн бесплатно

секретная музыка

Aria da Capo

Свет ночью черной засветила,

Потом прощай сказала вслед,

И ты пошел своей дорогой

Под синим небом, на земле.

Пройдя сто тысяч верст ты видишь

Свои следы: она кругла.

И вертится: снова над башкою

Счастливая звезда.

Прости любовь моя ты скажешь,

Мир так огромен и так мал.

Еще немного, и ты дома,

Успеть бы засветло туда.

Рождество

Немногим больше, чем душа,

Когда белым-бело,

Иду с бутылкой не дыша,

И на душе светло.

Несу дары, и мне пора

В Анапу этих вин,

Ведь двадцать пятого с утра

Родился Божий Сын.

Полна Мария пустоты,

С усталости знобит,

Гуляют овцы и коты,

А в яслях Бог лежит.

Младенец изучает мир,

Не заостряя взгляд,

Глушит пустыню и эфир

Архангельский виват.

Волхвы, пока мело по всей,

Истратились до су,

И ждет Иосиф у дверей

Когда я принесу.

Fuga a 3 Soggetti

Умные дорожки Гульда

Строят правильный удел:

От пеленок до инсульта

Бах терпел и нам велел.

Из последнего забвенья,

С этой стороны ничто,

Где ни ангелов, ни пенья,

Музыка звучит зато.

Эта песенка не спета,

Для нее не надо слов,

И шуршит неслышно Лета,

И всё шепчется любовь:

У меня в кармане пусто,

Ты болеешь ОРВИ,

Знаешь, мир не стоит грусти

И тем более любви.

Всё ошибка и нелепость,

Роковой такой просчет,

В прах падет хрустальна крепость

И тебе предъявят счет.

Всё накроется, взорвется,

Все умрут, сойдут с ума,

Ничего не остается,

Лучше посох да сума.

Станешь вовсе безъязыкой

От волнений и обид,

А секретная музыка

Всё равно

Исаакий

Что делать, когда такое большое сердце

Притягивает, отталкивая, пылинку?

А она молчанием черным зашита,

Она сказала: Мне больше не надо жить.

Большое сердце, Исаакий,

Неву толкает — капуцинки-души,

Как по артериям, струятся по проспектам

И возвращаются к стареющему сердцу;

Нам надо камнем стать, нас тянет к камню,

Как лейкоциты тянет к антрациту,

Сейчас, когда на улице чума,

И ледяную кровь с асфальта соскребают,

И чайки улетают, улетают...

Толкает твердь, толкает воду,

Кровотеченье чудное томится

И возвращается, чтоб влагу остудить,

Чтоб позабыть свою природу.

Но, застывая, погоди,

Ведь эта кровь лилась недаром.

И вот мы слышим первые удары

Осколка Исаакия в груди.

Сцилла

Я больше это видеть не могу,

Пусть спит одна огромная Нева,

Пускай шуршит прожилками угу,

Шепча холодной кровью нет и да.

Вот отчего рука твоя легка,

Сама вода, горька и холодна,

Губами рыбы говоришь пока,

Сердечко замерзает и хана.

Мой голос тонет, говорит хочу,

Я тоже рыба, клацаю губой,

Трусь плавником и жабрами шепчу,

Что очень зябко в темноте немой.

Харибда

Фальшивым голосом пою

Приди, красавица, ко мне.

Приди в ночи, густой тиши

И трам-пам-пам с тобой, мой друг.

Шепчу, осипши, ангел мой,

Одна из сладостных наяд,

Чья нагота как мармелад,

А я халву люблю, мой друг.

У рыбы клацает губа,

Молю у юности тепла,

Молю, русалка, скрась досуг,

Молю любви твоей, мой друг.

Пенелопа

Морю прошептал Овидий

Больше ничего не видя:

Всё живое навсегда

Скрыла за собой вода.

Среди змей, ехидин, раков

Выплакал глаза Иаков.

Как тут быть? Сынок пропал.

В яме только кровь и кал.

Я сижу в своей квартире,

Бьют часы мои четыре.

Под ребром торчит кинжал,

Блядский ангел убежал.

Но объявится Иосиф,

Старика в беде не бросив.

Скифом погребен Назон,

И дурной окончен сон.

Зарастет грудная клетка,

Своего добьется детка,

А потом сто тысяч лет

Заметут наш слабый след.

Пароль

И написал, как ангелы летали,

Что небеса на гибельной версте

Сильнее крыл и холоднее стали

И рвутся из-под ангельских горстей.

Глаза закрыл и подоткнул свой саван,

Немало лет привален этот камень,

Скончался Бог в страданьях на кресте,

А ангелы от страха в пустоте.

Открой бутыль, свои дерябни сто,

Когда вокруг пустышка и ничто,

И свой пароль последним серафимам

Скажи во мгле беды непоправимой.

‒ 273,15

покажи, зима, свои ледяные соты

на моих часах минус пять, мне пора на отдых

узнаю твои градусы, край родимый

ибо крепче напитков, в краю ценимых

минус пять, минус шесть, минус семь, минус восемь

за зимой обычно приходит осень

слышишь, родина, воет сука

а вообще тишина, и нигде ни звука

и чеканный шаг рядового солдата

на минуте минус семьдесят пятой

нас разбила бы вдребезги эта стужа

но таким, как мы, не бывает хуже

вот летит из [базарорды], а потом обратно

минус третий удар курантов

отступать гамно, мы давай на хату

рядовая смерть говорит солдату

и уже всё равно, когда ударяет под дых

минус двести семьдесят три и пятнадцать сотых

Солдат

Никогда не покинет горящий склад

Самый стойкий солдат.

Свой билет кассирше отдай назад,

Ибо ад вернее сто крат.

Словно тот, кто не хочет блядей,

Потому что устал от других людей.

Застегни шинель, на своем посту

Охраняй взрывающуюся пустоту.

Небесный Китежград

Как недобитый серафим

В остывших небесах,

Что воспаряет из равнин

С бутылкою в руках,

Так обретя свои пятьсот,

Не посмотрев назад,

Я на трамвае мертвецов

Поеду в Китежград.

Таков напиток никаков,

Что небеса навстре,

Чем больше сделаешь глотков,

Тем движешься быстрей.

Стучат колеса раз-два-три,

Сияет черный свет.

Здесь никому не говори,

Что у тебя билет.

Пройдя небес двойную хмурь,

Вписавшись в крайний ряд,

Мы выйдем прямо на лазурь,

Где ангелы летят.

Ждет китежградцев Китежград

В свой каменный чехол.

Да будет чаек маскарад

И больше ничего.

Еще глоток, и не беда,

Что отзвенел трамвай,

А тридцать линий навсегда

И наш последний рай.

Ψаломъ г҃ [Слеза Ерофеева]

Проснулся рано, прошел сквозь листву,

побрел не глядя, словно в бреду,

зная точно, куда я приду.

Все тропы ада ведут в [Базарорду].

Заколбасившись, аки грешник, хитро,

видя в лицах гаснущий свет,

помня — за мной ничего нет,

я вошел с запада и спустился в метро.

Ближе к центру испытываешь покой,

даже конь говорит: у меня нет сил.

Забыв свое имя, я жил

на Бабушкинской, Курской и Беговой.

Ничего страшнее Чистых прудов

(и таких не бывает грехов).

Эй, есть ли кто-нибудь в этих гробах,

в этих мерзлых каменных коробах.

Я живу в [Базарорде] уже четыре

с половиной года. Грехам моим

несть числа. Казним

по-всякому. Забыл о море и мире.

Но бульварным кругом в желтой листве

сходя, где звездатой кониною тащит,

я живых научился видеть и настоящих

среди тех, кто бродит в [Базарорде].

У Охотного ряда, где я промеряю дно,

всякий демон свой тычет обрез.

Если б каждый десятый воскрес,

то меня б затоптали в говно.

И, нежно-розовый, как будто не смердит;

взорвал бы на хуй, да ЮНЕСКО не велит.

Вот мой посох, моя сума,

кто здесь сходит с ума.

Завтра отпустит раба Твоего,

и я вытряхну прах из ботинок прямо за бкадом.

Океан по колено тому, кто простился с адом,

и свободен будет не взявший здесь ничего.

Ино я, Петрович, еще побреду

в Борисоглебское, где все виды путей на небо

обретают в сельпо с вином и хлебом

и локальные нимфы пляшут в саду.

Даже если из тех, кто давно не могли б,

ты забудешь землю свою и горе

утонув в ярославском небесном море

посреди летящих в воздухе рыб.

Выходя из сельпо, продолжаешь идти

глядя под ноги, не думая о пути.

Потому что теплые дни заступают ночь,

и ничто не держит, не гонит прочь.

Александрия

Зимой, когда замерзает болото

И можно выйти из сел погонять медведей,

Прогуляться немного и пострелять соседей,

Чтоб не стучать о стакан зубами,

Самое время вспомнить родную культуру,

Водку, наливку и прочию политуру,

Время забыть лозу винограда

И к корням вернуться, истокам, глубинам,

В теле сирокко разлить голубиный,

Время себе заказать погоду,

За недостатком печи забраться под одеяло,

Вместо свечи поставить сверху бухало

И пережить полгода зимы,

Остальное забыв, бестревожно

Став образом жизни, когда она невозможна;

Медленным зноем бредущих в песках Китая,

Засыпая, слонов считая,

Стужу, мраз бытия, огибая,

Проведя городами псоглавцев,

Диких бабищ, в Александрии краях, огнеядцев,

Время вывести их к Синаю,

Где под подушкой лежит Израиль,

Где-то в ногах непокорно шуршат арабы,

Теплое море шумит на остальном пространстве,

Чайки, зимуя не там, над одеялом летают,

В Эвбею летят, Ионию, Эолиду,

Трепетом крыл печаль разгоняя;

Так и бредут слоны…

Псалом 1

God bless the U.S.A.

W. H. Auden

1. Господь, благослови оплот свободы

На том краю земли. Мне всё равно,

Но вечерами, когда я выхожу

С Кодрянкой на Фонтанку, я шепчу:

Средь беспредельной пустоты

Благослови оплот, благослови…

2. « Ты откроешь бутыль и пойдешь на Васильевский остров,

Дабы, сидя на крыше, грустя, но глотая напиток,

Потерять свою память и последние мысли,

Только так Я услышу твои псалмы и молитвы.

Я люблю всех людей, но ты Мне внушаешь усталость,

Потеряй остатки души, посмотри на природу,

Выпей, выпей чуть-чуть, выпей самую малость.

Тихий ветер шевелит власы, ты похож на пророка,

Только жаль, что бутыль исчерпалась до срока.

И бутылка пустая твоя не падает с крыши,

Ветер тихо поет и крышу колышет.

Он и правда летун — свое имя на небе пишет,

Вот и кончилась жизнь, и ты дышишь спокойней и тише.

∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙

Сейчас Я тебя и услышу ».

3. « Обломайся! Ты больше не вымолвишь слова,

Будешь город навеки немой, покуда

Продолжается время и ниоткуда

Полосатая волн шелестит прекрасная мова.

И ты скажешь: мне больше никто не нужен,

Прости Господи Богородица и святые,

Отсчитали время мое часы золотые,

Ничего окромя прошлогодней не помню стужи.

Я теперь только шум этих улиц, фигня, погудка,

Рыжих листьев озноб, печаль вокзала,

Эхо слов, что тоска сказала,

Исчезающее как будто.

Неприметный, как “бля” в “рублями”,

В большом городе потерявшийся ангел,

Обретающий снадобье в склянке

Улетающий коноплянник.

Бог с тобою, Пергам и Смирна,

Спи спокойно, Багдад и Киев,

Нынче ангелы все никакие,

Всё отстой, и цена нам гривна ».

4. « Ты закуришь сейчас, из кармана достав, сигарету,

Чтоб последние ангелы нас сберегли от потопа,

Потому как лабают Колтрейна твои серафимы,

Навсегда улетая, что дикие гуси,

И покойный Шаляпин завел свое умираю.

Видно, время пришло за новой бутылкой,

Чтоб распить ее, спуститься медленно с неба… »

5. « Ни укромного места, ни в гости к подруге,

Всюду толпы густые, на лицах у них выраженье,

Я достану сейчас из кармана левиафана,

И твой город, как сам ты, уже не уйдет от расплаты.

Впроччем, скоро всем нам выйдут последние сроки,

В пиджаке сто рублей, а возле храма футбола

Наркоманы, нацисты, поклонники рок-н-ролла,

Извращенцы, маньяки; проповедь здесь неуместна.

Мы пойдем, Я и ты, по Большому проспекту,

Ты уже про бутылку забыл, ничего нам не надо… »

6. « Будь душой, как последний сикарий в Масаде,

∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙

Ибо ты не вернешься к Неве, и твой Исаакий,

В волнах ветра покоясь, остался нынче без друга,

И один навсегда — в равнодушии теплого лета,

В безразличной печали влажного неба, —

Пидарас, разъебай, хуедолб, мудило,

Что ты гонишь, гяур, разя округ диэтилом? »

7. …Алазани, мартини, агдами, салютто —

Всё равно, лишь бы в глотку текло, проходили минуты…

8. « Вопщем это, хватит с тобою трепаться,

Алкоголик и бомж, вот и вся твоя цаца,

Так что нафик пошел, позабудь всё на свете,

Получай равнодушие теплого лета »,

9. « Но не жди Исаакия в теплой душе, не надейся,

И прощай навсегда — слишком много печали

На пустынной земле, и колбасит Меня с докуки ».

10. Согрей меня, холодная комната,

Укрой меня. Наполни меня

Своей пустотой.

11. По сонному проспекту вдаль

Уносится моя печаль.

Не поднимая глаз тревожно

Иду, пока сие возможно.

Не задави меня, трамвай,

Я покупаю каравай.

Не задави меня, машина,

Не то проколешь сразу шина.

Вернусь домой, попью чайку

A l’ombre девушек в соку.

Но если ты, любовь, далеко,

Сосну спокойно, одинокой.

Звучи во сне, молитвы глас,

Чтоб кто-то наши души пас.

Молчание земного братца

Тревожит белых небочадцев.

12. Благослови Америку, Господь,

Европу тоже не забудь,

Форпост Монголии, Москву,

Благослови, хотя б чуть-чуть.

Наш славный город на Неве

Среди ордынския чумы

Превознеси, и укажи

Чтоб больше не было зимы.

Кошмар природы запрети,

Чтоб климат нас и в феврале,

Как Твой народец, пас в тепле,

Чтоб был Израиль на земле.

А рог баранов преломи,

Из выи сделай узелок.

Голодным десять дай хлебов

И счастья тем, кто изнемог.

Тихий ветер

Вот, наступило прекрасное счастье.

Прилетели птицы, хорошо идет пиво.

Небеса продолжают свое равнодушие.

Тихий ветер.

Словно дитя, изучаю я ноты

Неприличной песенки печали, весенней

Идиотской печали. Повсюду спокойствие,

Чайки, солнце.

Это поток, уходящий в пространство,

Отразил небесную лазурь: пролетели

Птицы, крылышками шелестя, и молчание

Замолчало.

Лубоед

Страшный зверь лубоед, я тебя не боюсь,

Хоть ты и в чаще живешь,

Я с собой бутылку возьму,

Выпью — и буду таков.

Ибо ты боишься вина, и

И бальзама боишься ты:

Запах виноградной лозы и трав

В тебе вызывает дрожь.

У меня такая булавочка есть,

Что, пронзив твой жирный хребет,

Отберу твои два крыла

И в небо сам улечу!

Песнь любви Е. Е. Лебяжкина

Dove ten vai, mia vita? Ecco, io ti seguo,

Ma chi me'l niega, oimè? Sogno o vaneggio?

Qual occulto poter di questi orrori,

Da questi amati orrori

Mal mio grado mi tragge e mi conduce

A l’odiosa luce?

Пойдем со мною, я и ты,

Когда в ночную твердь втыкаются мосты

И вводят время в паховую вену пустоты.

Пойдем по этим улицам пустым.

Там шепелявит сладковатый дым

Оторванных ночей в ночлежках захудалых

И гнусных кабаков с пятнистой вышибалой,

По улицам, что следуют намереньям моим

И пособляют аргументом им,

Чтоб подвести тебя к вопросу роковому — —

О нет, не спрашивай, к какому,

По набережным пройдемся и Большому.

Эти дамы ловят взгляд

И о Висконти говорят.

Синий сплин въезжает задом в окно

Синий дым ткнулся рылом в окно

И вот он пролизывает вечерние закоулки

Медля на водосточном дерьме

Весь в саже летящей из труб

Летит на твою линию подпрыгивает и видит:

На Васильевском острове теплый осенний вечер

И можно свернуться у твоего дома упасть уснуть…

Это будет время сказать да и хочу время

Синего смога скользить по уличной кошенили

Вытирая спину об окна

Утирать с лица лица тех, кого ты любила

Время новая жизнь

Время всё и ничто

Время для ты и я — пускай

Оно будет среди этих прочих

Время делать детей и чего ты хочешь

Чтобы навеки вместе навеки заваривать чай

Эти дамы ловят взгляд

И о Висконти говорят.

Так пуркуа бы и не па? Чем я

Не Гамлет, не излучистый Дарьял?

Чтоб ты сказала синий дым исчез

Сияя легкой плешью о челе

Я с лестницы скачусь с тобою на руке.

Стоит ли

Переворачивать миры.

Возможно ли в парадной целоваться

Когда тебе уже не восемнадцать.

Оно понятно я всегда готов но

Я наступил ногой на лужу лимонада.

Всё заново: мосты, прогулки, встречи,

Бах, Монтеверди, книжки,

Плюс-минус новое, прогулки,

Вино, цветы и на Залив поездки,

ЗАГС на Английской, свадебное платье,

А там, глядишь, свой бизнес я открою

И счастье детям обеспечу.

Я бедный клерк, моя зарплата

Не позволяет мне. К тому же, алименты

И съемная квартира. Боже, как я устал.

Но рассмотрев проблему глубже… нет преграды

Для подлинного чувства. Кому легко усилие,

Тому проблемы сладостны. Всё дело в постановке

Вопроса. Итак: чтобы стирать пеленки,

Нужна хорошая стиральная машина.

Бош или Аристон? Вот в чем вопрос.

Сейчас сияя плешью о челе

Я с лестницы скачусь с тобою на руке

И наступлю опять

Я типа Лазарь я восстал из гроба

Я за тобой пришел моя Лаодамия

Дерьмо дерьмо дерьмо

+ + +

Одинокий порядочный мужчина

Снимет девушку за умеренную цену.

Б/у и брак не предлагать.

Слишком всё переебано, раскурочено,

Предано / продано / на хуй послано,

И прояснится ли моя лазурь?

Скажу ли я я шел один по мраку

И наблюдал как одинокие мужчины

Торчат из форточек своих автомобилей

Морские надо мной сомкнулись воды

И звонко пела девочка-душа

+ + +

Я подарю тебе бэушный Вольво.

Какой? Четыреста восьмидесятый.