Читаем Трость и свиток: инструментарий средневекового книгописца и его символико-аллегорическая интерпретация онлайн бесплатно

Перед тем как начать наше знакомство с книгописным инструментарием Средних веков, вспомним одну очень важную деталь, сформулированную в свое время С. С. Аверинцевым: «столь высокоразвитая и жизненная традиция, как христианство, к концу своего первого тысячелетия являет такую сквозную целостность и замкнутость, такую степень взаимной “пригнанности” входящих в ее состав символических структур, что в каждом фрагменте его содержания уже как бы дано в свернутом виде все целое. <…> Поэтому за спиной средневекового деятеля Церкви, государства или духовной культуры, если он работает в послушании традиции, всякий раз стоит вся эта традиция со всем своим прошедшим, хотя, разумеется, не как предмет исторического знания в современном смысле, а как смутно угадываемая глубина древности, мудрости и святости. <…> Средневековый человек был гораздо более нас склонен эмоционально переживать невыявленные для него значения литургической, художественной и тому подобной символики. За понятным смыслом явственно присутствовала некая “премудрость”, некая смысловая перспектива, просвечивание иных значений, которые совсем не нужно было логически выяснять для того, чтобы прочувствовать факт их существования»[1]. Подобную «смысловую перспективу» или символико-семантические коннотации, помимо самого образа книгописца, отсылающего к сакральным персонажам Священной истории, включая Творца[2], имеют и его письменные принадлежности, к главным из которых относятся писчая трость (тростниковая палочка-калам, перо или кисточка), писчий материал-хартия (папирус, пергамен или бумага), чернила и краски. Важными инструментами писца являлись также чернильница и теракса (она же карамса) или заменяющая ее линейка-канон. Инструментарий средневекового книгописца достаточно подробно представлен в миниатюрной и иконной, преимущественно поздней, живописи христианского Востока. Рассмотрим его символические, исторические и технические характеристики.

Трость (греч. κάλαμος; лат. calamus, arundo) — атрибут и символ царского достоинства; орудие Бога и Ангелов; скипетр Царя царей, «который тростию биен был по главе и принял тростниковый жезл, сокрушая главы змиев и пиша наше спасение»[3]; посох пастыря. В одном из произведений Романа Сладкопевца (кон. V в. — ок. 556) Христос, обращаясь к апостолу Петру, говорит: «Я макаю калам и пишу грамоту о даровании милости на вечные времена»[4]. Фрагменты вводной и завершающей частей популярного эфиопского апокрифа «Свиток Оправдания» (Lafafä Ṣədəq) гласят: «Сия Книга Спасения и Книга Жизни “Свиток Оправдания”. Ее написал Отец своею рукою златою тростию <…> Сию книгу пишущего и заказывающего написать запишется имя в книгу живота тростию оправдания на столпе златом, и он вкусит хлеба манны теплого на горе Сионе»[5]. Трость — также столп, отсылающий к образу Axis mundi, означающий единство и непоколебимость, на котором «должна утверждаться священная трапеза»[6]. Широко известен устойчивый агиографический топос «столп»[7]: святой как «пишущий» спасение и одновременно сам являющийся «написанной» Богом «непоколебимой скрижалью». Симеон Солунский уподобляет столпам, поддерживающим престол, пророков и апостолов, а Иисуса — одному столбу, называемому «тростию, во образ одного, превосходящего всех»[8]. Трость — это и орудие пытки, Крест: «Христе Боже нашъ <…> тростію креста ωбагренϊемъ червленымъ, своѧ персты ωкровавивъ, ωставителнаѧ намъ, царски подписати человѣколюбьствовавъ» — поется в стихире-славнике на «Господи воззвах» Крестопоклонной недели[9].

Как измерительный инструмент трость «подобна жезлу», упоминается в Апокалипсисе (11. 1; 21. 15-16), выступая в качестве своего рода изначальной меры, сакральной единицы. Прямая трость в деснице писца-пророка указывает проповедуемый им прямой путь, путь истины и жизни: «Азъ есмь путь и истина и животъ» (Ин 14. 6). Писчая трость отсылает нас и к копью сотника Лонгина, а через него — к евхаристическому копию (греч. λόγχη). Византийские «ораторы XII в. любили сопоставлять тростниковое перо, бичующее противника, с копьем, обагренным вражеской кровью»[10].

В Египте перьями из тростника вида Phragmites communis (собственно κάλαμος) стали пользоваться в греко-римскую эпоху — то есть примерно c III в. до Р. Х. (до того писали камышовыми — из Juncus maritimus). В III в. их начали расщеплять. Монахи фиванского монастыря св. Епифания писали тростьми диаметром 1 см, а длина такого пера составляла более 25 см. По мере износа кончик трости обрезался, и когда перо уменьшалось до нескольких сантиметров в длину, внутрь тростинки вставляли деревянный удлинитель[11].

Сирийцы в качестве писчей трости (ḥeṣrā) использовали, судя по всему, как тростниковую палочку (qannyā), так и перья птиц (’ebrā d-pāraḥtā). В приписках к сирийским рукописям фигурирует и то, и другое. Однако тростник упоминается в манускриптах более позднего происхождения, и первое такое упоминание содержится в рукописи X-XI вв.[12] Перед употреблением птичьи перья (обычно гусиные, из левого крыла птицы) помещали в разогретый песок или золу, удаляли жир и перепонки, а затем специальным ножичком срезали наискось, расщепляли и затачивали.

Византийцы писали преимущественно каламом, а для писания на восковых дощечках использовали специальную палочку-графию (γραφείον) из металла, дерева или кости, один конец которой был острый (для процарапывания текста), а другой — широкий (для затирания воска).

Армянские книгописцы вначале пользовались каламом, но впоследствии перешли на птичьи перья[13].

На Руси, по мнению большинства исследователей, писали только пером (как правило, гусиным[14]), но при использовании восковых дощечек и бересты употребляли графию (писало)[15]. Впрочем, И. А. Шляпкин считал, что при письме уставом древнерусские книгописцы пользовались тростниковой тростью[16].

В Эфиопии «в древности рукописи писались перьями, изготовленными из хвостового оперения кур или крупных хищных птиц», — по крайней мере, так утверждают местные книжники. Лишь в последние столетия «для этой цели стали использоваться каламы»[17]. Сегодня на изготовления каламов (bər, qälam) идут несколько сортов местного бамбука или тростника (чаще всего Arundo donax), а также растение с оригинальным названием «женский лук (оружие)», определяемое ботаниками как Asparagus mitis. После обрезки стебли высушивают и разрезают на отрезки приблизительно по 12 см в длину. Затем каждый отрезок затачивается с одной стороны (иногда затачивают обе стороны), а получившийся кончик обрезается и расщепляется. В зависимости от характера обреза перо может быть шире или уже. В процессе работы писчую трость неоднократно затачивают — обычно исписав ею 2 листа. Для письма чернилами разных цветов (как правило, используются только черные и красные) берут разные каламы[18].

Староверы Сибири часто использовали орлиные перья: ими писались крупноформатные певческие рукописи, с их толстыми линиями букв и крюков. Беспоповцы печорского бассейна в качестве писчей трости употребляли перья глухарей и тетеревов. Ими же пользовались и сибирские часовенные[19]: если перьями орлов писались крупноформатные книги, то глухариными и тетеревиными — книги меньшего размера. В XX в. получили распространение также стальные перья, однако многие продолжали хранить верность птичьим: в частности, в ряде часовенных общин, по свидетельству Н. Н. Покровского, металлические перья осуждались как непозволительное новшество, противное многовековой традиции[20].

Вполне возможно, что «у средневековых писцов существовали способы при помощи особых устройств заполнять чернилами или краской полость пера, так что оно могло функционировать наподобие современной авторучки»[21].

Для письма золотом и серебром, раскраски миниатюр и инициалов, а иногда и для киноварных строк употреблялись кисти. Если на Руси их делали преимущественно из хвоста белки, то, например, в Эфиопии для изготовления кистей использовали волосы ослиной гривы, которые приклеивали к деревянной палочке соком эфиопского молочая^[22].

В Палестине древнейшим писчим материалом являлся камень: именно на каменных скрижалях Моисею были ниспосланы Десять заповедей (Исх 24. 12). Позже для письма стали употреблять папирус (греч. χάρτης, χαρτίον), а также выделанные бараньи, козьи и телячьи шкуры (греч. διφθέρα), — и то и другое сворачивали в свитки (греч. κεφαλίς, κονδάκιον, τόμος). Для получения гладкой поверхности выделанную кожу покрывали кедровым маслом. Древнееврейский трактат «Писцы» (Sopherīm), регламентирующий труд книгописцев, перед началом работы рекомендует покрывать подобный материал дубильным составом[23].　

Во II в. до Р. Х. в г. Пергаме, что в Малой Азии, выделка кож была усовершенствована: так возник новый материал — пергамен (греч. μεμβράνα, περγαμηνή, лат. charta pergamena)[24]. Именно с изобретением пергамена обычно связывают переход к новой форме книги (греч. βίβλος) — кодексу (лат. codex), состоящему из одной или нескольких сшитых между собой тетрадок (греч. τετράδιον, от τέτρα — четыре) — четырех сложенных пополам листов (иногда количество листов незначительно варьировалось). Принцип соединения листов в виде кодекса восходит к записным книжкам из восковых табличек-цер (лат. tabulae ceratae)[25]. В области христианской книжности кодекс сразу же занял главенствующее положение, окончательно утвердившись в эпоху правления Константина Великого (306–337)[26]. Хотя материалом для подавляющего большинства кодексов служил пергамен, до нас дошли фрагменты ранних христианских кодексов из папируса, датируемые II в.[27]

В кон. VIII в. начинает распространяться новый материал для письма — бумага. Несмотря на безраздельное господство вначале пергаменных, а затем и бумажных кодексов, рукописи в форме свитков никогда не исчезали из обращения и в местах бытования традиционной книжности благополучно дожили до сегодняшнего дня. В Средние века свитки прочно утвердились в сферах канцелярской и сакральной, еще со времен ближневосточной древности имевших между собой наитеснейшую связь. Таким образом, перед средневековым книгописцем писчий материал представал в двух видах: в виде свитка, который употреблялся довольно редко, и в виде кодекса — если последний доминировал на ниве материального производства, то первый занимал не менее прочные позиции в области сакральной символики, на которой следует остановиться подробнее.

Мир «разворачивается» и «сворачивается» подобно свитку. Образ свитка отсылает нас как к началу творения (κεφαλίς — также «начало», «глава», «основа», «первоточка»), так и к «свитию» небес Апокалипсиса (Откр 6. 14), к концу времен, связанному с движением ветров, дыханием Бога, циркуляцией света, отраженным в изобразительном искусстве в виде различного рода сеющих и собирающих свастик. На Руси идея «свития» нашла широкое воплощение в миниатюре, иконописи, стенописи[28] и в композиции Царских врат, особенно распространенной в XVI-XVII вв. и на рубеже XIX-XX вв.[29] Изображения спиралевидных свастик-волют, столь частотные на священных сосудах и окладах Евангелий, не только символизируют изливающуюся благодать Св. Духа[30], но и напоминают нам о свитке — устойчивом риторическом и изобразительном архетипе.

Приняв во утробу свернутые в свиток божественные письмена, обретают свой дар пророк Иезекииль и Иоанн Богослов, Ефрем Сирин и Роман Сладкопевец. Свиток — непременный атрибут многих изображений Христа, Ангелов и святых. Восприятие свитка как изначальной сакральной формы всякой рукописи нашло свое отражение в целом ряде книгописных традиций. В Сирии свитки связаны исключительно с литургическими и магическими текстами. В Византии и на Балканах форму свитка нередко имели служебники — книги, содержащие литургический текст, отверзающие врата в самое сердце культа, вводящие чтущего и слышащего в иерофаническое пространство сакрального времени. В Армении и Эфиопии в виде свитка создавались всевозможные рукописные амулеты (хмаилы в Армении, кэтабы в Эфиопии), выполнявшие апотропеические функции и содержащие различные магические надписи или заговоры-заклинания с текстами молитв, которые не предназначались для непосредственного прочтения, — считалось, что письмена, свернутые в свиток, наиболее полно сохраняют силу своего чудесного воздействия[31]. В России в форме свитка, помимо служебников[32], часто писались азбуки, своего рода «изначальные книги»: ведь азбука содержит в себе алфавит, то есть собственно фундамент — то, из чего «строятся» тексты, то, с чего начинается любое книгописание. Форму свитка имеют традиционные азбуки (fidäl) и в Эфиопии. В виде свитка оформлены постановления Московского собора 1655 г., что опять же объясняется подражанием старине: в данном случае — постановлениям Вселенских соборов[33]. Кроме того, слово «свиток» входит в названия некоторых апокрифических произведений, отсылающих читателя к собственной древности, недрам традиции, претендующих на авторитетность (как то: «Иерусалимский свиток», эфиопский заупокойный сборник «Свиток Оправдания» и т. п.), либо, с той же целью, может просто ставиться в качестве писцовой пометы на полях той или иной книги (например, в одном из верхокамских сборников 70-х гг. XIX в.)[34].

Помимо свитка не менее насыщенной сакральной аурой обладает и термин «скрижаль», напоминающий о Скрижалях Завета. Среди сочинений, в названиях которых просвечивает данный смысл, — «Скрижали духовные» (также «Лествица», кон. VI в.) Иоанна Лествичника и сборник «Скрижаль» (1655–1656), составленный Иоанном Нафанаилом и дополненный патриархом Никоном.