Читаем Жареный лед онлайн бесплатно

Моя служба в милиции началась весьма прозаично. Не было торжественных напутствий, бравурных маршей, слез умиления на глазах седых ветеранов. Этого не было, а было вот что: начальник распорядился поставить для меня стол и освободить половинку сейфа, потом ободряюще похлопал по плечу и со словами: «Засучивай рукава!» вывалил ворох писем, инструкций, жалоб. Я через силу улыбнулся и с тоской подумал, что выбраться из этой бумажной бездны вряд ли возможно. В глазах пестрели оттиски штампов, разнообразные заявления, грозные резолюции.

В довершение всего ко мне подошел старший лейтенант Дмитрук, человек, на чью помощь рассчитывал я очень сильно, и весело сказал:

— Привет подрастающему поколению! Обживаешься? — Дмитрук был настолько жизнерадостен, что совершенно не обратил внимания на мой кислый вид. А мне и впрямь было не по себе. Я-то устраивался на эту работу в надежде на романтику милицейского дела: погони, перестрелки и прочие «киношные» страсти-мордасти. Увы… Выходит, потоки писанины прорвались и сюда. С трудом я подавил чувство разочарования. Сколько раз со мной так бывало: мечтаешь, ждешь необыкновенного, а достается что-то уже много раз виденное, прочувствованное. В одном научно популярном фильме доходчиво демонстрировали ограниченность таракана. Он лез в темный угол и получал там электрический разряд. Но никак не мог угомониться. Конечно, сравнивать себя с жидконогой козявочкой обидно для самолюбия, но если быть объективным…

— Давай, милок, нагружайся, а я поеду старые кости греть, — балагурил старлей. — Понимаешь, некогда было раньше. Зато теперь отгуляю уж отпуск сразу за два года. Ты прямо как с неба свалился. Такая подмена! Молодой да симпатичный. В хоккей, слышал, играешь. Ну вылитый швед из «Тре крунур»…

Николай родом из нашего поселка, добрейшая душа. Только есть у него склонность к шуткам, над которыми он смеется один. Когда его начинает «нести», целая компания с глупым видом переглядывается, а Дмитрук вовсю заливается. Впрочем, в остальном Никола — симпатичный человек. А что до недостатков, то идеальных людей в природе вообще не существует. Нельзя сказать, что в наших с ним взаимоотношениях складывалось все гладко. Но главное и самое ценное его качество — порядочность: он не из тех, кто держит камень за пазухой. Режет матку-правду в глаза. На него почти никогда не сердятся. Не знаю, почему. Я прощаю ему резкость суждений за искренность. В них больше правды, чем в комплиментах, даже заслуженных. Да и говорит Дмитрук немного. Я и удивился потоку красноречия, хлынувшему тогда. Старший участковый продолжал петь дифирамбы, проявляя несвойственную для него осведомленность в спортивных делах. У меня появилось ощущение, что он последние месяцы проводил на необитаемом острове и соскучился по человеческому обществу. Николай не умолкал еще минут десять. Это была мука, но я простил Дмитрука — счастливчика, который может позволить себе спокойно смотреть на злосчастный стол и не замечать кучи документов. Он уже был в пути, надеясь поскорее погреть свои старые кости на жгучем солнце юга. Что же ему еще там делать? Этому дряхлому деду, тридцати лет от роду, с фигурой и мышцами портового грузчика…

Без опеки меня, разумеется, не оставили. Учили, наставляли, как того требуют приказы. Но мне казалось, что все идет как-то несерьезно. Наверное, не хватало антуража: посвящения в стражи закона протекало без холодящей душу таинственности, в спешке. Словно закавыка была в том, чтобы забить штатную единицу. Новичок с менее богатым воображением, наоборот бы, порадовался такому приему. Мне доверяли. Это ясно. Ведь в моем багаже был диплом о высшем образовании и хоть маленький, но опыт работы в прессе. Последнее обстоятельство особенно устраивало управление: там понимали, газета — это общение с людьми, разбирательство конфликтов. В общем, с милицейской службой схожего более чем достаточно.

Мне доверяли, а точнее, считали, что есть сотрудники, которые больше нуждаются во внимании старших. К тому же и Дмитрук сказал свое веское слово (он отвечал за меня). Да и спустя много времени Николай признался в собственном педагогическом кредо, за которое «в кадрах» его бы непременно взгрели.

— Милицейскую кашку, дорогой, — вдалбливал он молодым сотрудникам, косясь на нас, — нельзя пробовать по ложке. Не распробуешь. Надо сразу хлебнуть как следует: то ли вовсе охоту отобьет, то ли аппетит разгорится. А няньки лишь время даром потеряют, коли сосун бесталанный…

Потекла моя безрадостная одиссея. Запомнились тоскливые хождения по инстанциям и частным лицам с визитами весьма малоприятными. Целую пачку зловредных «входящих» и «исходящих» я таскал в специально приобретенном портфеле. В первые дни просто не было спасения среди моря документов, но вскоре я начал ориентироваться в проулках и тупиках юридической переписки и смог принять посильное участие в «войне» бумаг.

Сколько крови, а еще больше чернил стоил мне самый захудалый пьянчужка! То на работу его оформляй, то в ЛТП, то на пятнадцать суток. И для каждого места заготавливай десятки бумаженций. Причем на одну полезную справку приходится примерно так пять совершенно формальных. И тонкость в том, что не знаешь, какая из них сыграет решающую роль. Я быстро сообразил — тут нужна система. Один раз надо не пожалеть сил и времени, испробовать все варианты для достижения желаемого. А затем взять на вооружение наиоптимальнейший.

Жалобы и заявления пишутся на разный манер. Зато идут по накатанному пути. Результат на финише профессионал может угадать еще на старте, получая от начальства резолюцию: «Разобраться и доложить». Такой метод сберегает лоб от ненужных шишек и драгоценные часы. Даже маленькое слово в запросе способно склонить чашу весов. Напишешь не просто «просим», а «убедительно просим», и какое-нибудь ответственное лицо поощрит тебя за почтение. Но важно и не опуститься на коленки — тогда тобой будут пренебрегать. Наука эта не столь мудрая, сколь хитрая. И не с того хотелось начинать, однако жизнь заставила. Первым признанием моих успехов в бумаготворчестве стал вызов к начальнику отделения Ганину. Я испытывал к нему сложные чувства. Нравилась его ультрасовременная манера держаться, говорить. Этакая смесь манер, заимствованных в мастерской художника и профкоме предприятия с размахом. Не нравилось барское отношение к людям. Любое указание он спускал вниз исключительно через заместителей. Доходило до смешного. Встретив меня в коридоре, он просил срочно разыскать Дмитрука. Высунув язык, я битый час носился по следам моего непосредственного начальника и только для того, чтобы он «довел» до меня ганинский приказ о стрельбах. То есть Александр Васильевич принадлежал не к разряду обычных, домашних зазнаек, а к более серьезному клану, в котором личные качества отождествляются с занимаемым креслом, и это самое кресло возводится в культ. Кресло охраняют и от реальных посягательств конкурентов, и от неуважительных взглядов инакомыслящих. С одинаковым рвением. По службе мне с таким ярким представителем стражей иерархии встречаться больше не приходилось. В милиции для них климат неподходящий…

Ганин любезно улыбался. Он словно демонстрировал свое расположение ко мне. Гладкие щеки округлились еще сильнее, крупные, чуть раскосые глаза почти утонули в припухлых веках.

— Как протекает период становления? — промурлыкал он, по-прежнему источая радушие. Разумеется, отрицательный ответ либо требовательный тут исключался.

— Все идет замечательно.

— Ой-ой, сколько энтузиазма! — остановил меня майор.

Непонятно было, правда, одобряет он бравое заявление или осуждает. В любом случае имело смысл сбавить тон.

— Единственное неудобство — три стержня исписал.

— А это похвально. Читал ваши рапорта… — Ганин задумался. Выдерживал паузу, скорее всего, чтобы поселить в моей душе неуверенность. Действует безотказно. В горле у меня пересохло.

— Кх-кх…

— Водички? — ласково произнес Александр Васильевич.

Он явно наслаждался эффектом.

— Так вот. Толково. Если и дальше так пойдет, то и перспектива наметится. Большому кораблю — большое плавание. Но это будущее, а пока есть настоящее, которое требует разных прозаических вещей. Кстати, хотел попросить вас посмотреть мой доклад на предмет олитературивания. Мы, бюрократы, забываем русский язык. Но поскольку не решаюсь вводить вас в растрату на шариковые ручки, то…

Майор мило шутил. Он понимал, что ради столь почетного заказа я разорюсь и на золотое перо.

Из кабинета я удалился радостно-растерянный, с папочкой в руках.

«Доклад» — было сказано слишком громко. В папке лежал листок, на котором красивым почерком, смахивающим на женский, майор изложил тему и самые основные тезисы выступления.

Вообще- то, к тому времени мыслей о новой работе у меня накопилось достаточно. Иными я делился с ребятами, но газетная закваска бродила в голове и искала аудитории пошире, для выплеска. Понятно, за поручение Ганина я взялся не спустя рукава. Когда набрасывал текст, то частенько рассматривал кое-какие спорные места. Чувствовал, что получается излишне смело и не совсем в заданном направлении, но поделать с собой ничего не мог.

И вот наступил день отчета. Буквально за десять минут меня пригласил Александр Васильевич. Буквально за десять минут до своего выступления пригласил…

Меня бросало то в жар, то в холод. Ведь я подготовил фундаментальный труд. И не просто труд… Я терялся в догадках. Наиболее правдоподобная выглядела так. У начальника имелся свой вариант доклада, а меня он просто проверял. Разве мог я подумать, что Ганин — обыкновенный лентяй.

Он глянул на первую страницу. Там была перепевка из апробированных отчетов. Майор покачал головой сверху вниз и отпустил меня.

Сложности у него начались после того, как он, уже на трибуне, одолел предисловие. Мои соображения, облеченные в машинопись, внушали доверие формой, но изумляли содержанием.

Довольно занятно было наблюдать за Ганиным. Он, естественно, пытался сохранить самообладание и переваривание моих абзацев ловко маскировал. Но я-то сразу понял, в чем дело.

Затем, утратив бдительность, он вступил в открытую полемику с некоторыми позициями «собственного» доклада.

И совсем уж распалился, когда натолкнулся на место, где говорилось о добросовестной регистрации преступлений, о статистике истинной, а не для «дяди». Со стороны все выглядело довольно пристойно: казалось, майор возражает невидимому оппоненту, и возражает логично, радея о высоких принципах. Но только один я знал, что именно вызвало его недовольство и понимал истинную цену красивым словам. Ганин не желал перемен. Отделение слыло благополучным, и это его устраивало. Хотя иная цифирь, по которой судили о наших успехах, страдала неточностью. Разумеется, разные натяжки не меняли общей картины, но…

Вот как много можно узнать о своем начальнике даже по небольшому выступлению. Я, не без оснований, полагал, что он тоже сделал определенные выводы на мой счет.

Так и оказалось. Нет, разгонов он не устраивал. Все прошло в высшей степени дипломатично. Ганин попросту перестал меня замечать. Особенно когда на моем участке происходило нечто, заслуживающее быть отмеченным. Если быть справедливым, то Александр Васильевич все-таки вспоминал о моем существовании. Стоило хоть чуточку «проколоться», и я выставлялся на всеобщее осмотрение. Ребята подшучивали: мол, попал Архангельский под «колпак». Но страха в моей душе не было. Приглядевшись, обнаружил, что подавляющее большинство пребывало точно в таком же состоянии. Причем люди, к которым я относился с искренним уважением, разделяли мою участь.

Сказать, что работать стало невмоготу, значит сильно погрешить против истины. Столько было новых впечатлений — не до переживаний по поводу размолвки с начальством. Хотя поначалу я (вот парадокс!) ощущал их нехватку. Наверное, ждал очень многого и обязательно острого.

Ох уж эти внешние эффекты — фейерверки, перестрелки. Но так ли все просто? Надо было анализировать, а времени не хватало. Ну, например, с крайним огорчением убедился, что мои коллеги — самые обыкновенные люди. Не супермены, не подчеркнутые герои, а иван иванычи, пети, саши. Дело было даже не в том, что они походя не рубили ребром ладони кирпичи, а в том, что при общении они не показывали психологических фокусов — абсолютно никаких. И разговоры… о погоде, футболе, ценах на рынке.

Крамольная мысль родилась тогда у меня. Ведь если нормальный человек — значит, ошибаться должен. Но разве можно ошибаться милиционеру? Милиция — это же система, государственный аппарат. Тут ведь надо точнехонько. Что же получается, граждане?

Трудно на этом свете умнеть, не убедившись в собственном незнании. Я служил в авиации. Там узнал, что бьются чаще не новички, а те, кто утратил ощущение полета, кто легкомысленно взирает на землю свысока…

— Получается, — говорил я вернувшемуся из отпуска Дмитруку, — ерунда какая-то. Прочитал недавно в документе: «Серьезные просчеты и недостатки имели место в работе отдела». Значит, не один-два сотрудника промахнулись…

— Так что ж, — развел руками Никола, — все мы живые люди…

А в самом деле, без брака как обойтись. И я, новоиспеченный лейтенант, был способен скорее наломать дров, чем сделать что-нибудь путное. Но какова сила предубеждения! И до сих пор я крайне требователен к людям в милицейской форме, хотя с себя спрашиваю не столь строго.

Если говорить о нашем отделении, народ здесь подобрался самый обычный. Где бы мне ни доводилось работать, везде подбиралась труппа с исполнителями одних и тех же ролей. Правда, их характерность варьировалась, но уж обязательно здесь и там заводился тип крайне неприятный в общении, а также лобовой правдоискатель, «тихони»…

Коля Чибисов — наш лихой сыщик и человек резких суждений, который впоследствии не раз выручал меня в трудную минуту, на мои сетования о нехватке острых ощущений отвечал так:

— Эх, пацан, не копай глубоко, пока мозолей на ладонях не нарастил. — Он смело, если не сказать нахально, смотрел на меня холодными безресничными глазами и добавлял: — Привыкни, пацан, к форме для начала…

Ну, форма — это, казалось, весьма просто. Но… Впервые нарядившись в нее, я ощутил новую, доселе неизведанную силу. Сразу позабылись наставления Дмитрука насчет скромности и выдержки. Хотелось сплошь и рядом насаждать порядок: задерживать, прикрикивать и всем своим видом внушать трепет. Могу только догадываться, насколько глупо это выглядело со стороны. Позже я поделился своим огорчением с Чибисом.