Читаем Нежить. Домовой второй категории онлайн бесплатно

Собрание домовых Октябрьского проспекта города N-ска шло уже второй час. Сидели кто на стульях, кто на деревянных ящиках в душном вонючем подвале дома №7, с трудом вмещавшем всех присутствующих (к тому же сегодня здесь были и посторонние лица, но об этом чуть позже).

Домовой второй категории Фитун Борщевик, прикрыв глаза и откинувшись на спинку старого скрипучего венского стула, мрачно размышлял: «Вот точно – черт меня дернул в домовые податься. Послушал отца, ёлки-палки… Советовала же мать в лешие идти. Глядишь, сейчас бы как Сабун Кухтейный как сыр в масле катался…»

Вокруг, как всегда, галдели, орали с места, регламент никто не соблюдал – в общем, эмоций было больше, чем разумных дельных предложений. Под низким потолком болтались три лампочки на шестьдесят ватт каждая, которые с трудом освещали помещение. Втянув ноздрями стоявший в подвале стойкий запах пота и старой овчины, Фитун исподлобья глянул на председателя собрания, в роли которого выступал, как обычно, начальник отдела домовых Октябрьского проспекта Корнут Моздыль.

– Дорогие товарищи! – взывал тот к тишине, поднимая руки. – Давайте не будем базлать и повторяться! Вопрос о введении должностей квартирных уже, так сказать, достаточно провентилирован, и наши предложения отправлены Наверх. Чего сейчас трепаться на ту же тему в десятый раз? Понятно, что те домовые, у кого в доме по сто, а то и двести, триста квартир, не в силах справляться в должной мере со своими, так сказать, обязанностями.

Лениво почесав длинным ногтем за правым ухом, Фитун снова прикрыл глаза и подумал о Сабуне Кухтейном. Тот был его старым приятелем. Поскольку их родители дружили, то они вместе росли, потом вместе окончили начальную двадцатилетнюю школу, после которой Сабун пошел учиться на лешего, а Фитун по совету отца подался в домовые.

Надо сказать, к вопросу профориентации у нежити отношение было довольно серьёзное. Наверху справедливо полагали, что лучше с самых малых лет рассмотреть в нежитёнке его или её врожденные наклонности, дабы подтолкнуть к правильному выбору профессии – как-никак, но на их обучение тратились немалые средства и время. Поэтому к нежитёнкам присматривались сызмальства, чтобы потом не тратиться на их переподготовку, если вдруг окажется, что кто-то по юношеской своей глупости или по недогляду взрослых сунулся в водяные вместо леших или в кикиморы вместо русалок. После начальной двадцатилетки, где ещё не было никакого деления на домовых, водяных, полевиков, русалок, болотниц, кикимор и прочих, все поступали в профессиональные учебные заведения, в которых в течение ещё пятидесяти лет из нежитёнка готовили узконаправленного специалиста. В процессе такого обучения каждый их них постепенно приобретал соответствующий внешний облик, обучался необходимым навыкам и методам работы, а также прочим необходимым в службе вещам. После выпуска все назначались на соответствующую должность третьей категории.

Поскольку Фитун с Сабуном с самых малых лет демонстрировали вполне себе лояльное отношение к людям и даже симпатизировали им, то выбор, куда идти, был у них не особо большой – либо в лешие, либо в домовые. Можно было, конечно, ещё податься в хлевники или сарайники, но эти специальности считались менее престижными и перспективными. Всем же остальным полагалось, как минимум, относиться к людям равнодушно, а некоторым, как, к примеру, водяным, витряникам или овинникам и того больше – не любить от всего сердца и приносить всяческий вред вплоть до погибели. Так у нежити соблюдался определенный баланс в отношениях с людьми, чтобы те совсем уж не зарывались (к чему у них, кстати, была определенная наклонность), а всё-таки задумывались время от времени, как правильнее поступить в той или иной житейской ситуации.

В итоге, как уже было сказано, по окончании начальной двадцатилетки Сабун Кухтейный пошел учиться на лешего, а вот Фитун поддался на уговоры отца. Тот сам был банником, но должность свою не любил и тяготился ею, втайне всегда мечтая быть домовым, и в сыне он видел реализацию своей несбывшейся мечты.

Сабун был отличником, учебу окончил с дубовой медалью, покрытой с двух сторон жёлтым золочёным мхом, и мог сам выбирать место своего распределения. Не будь дураком, выбрал он себе служить лешим где-то в горах на Северном Кавказе. А чего – чистый горный воздух, красивые пейзажи, почти нетронутая природа, да и народу не много. Но ему потом вообще дико повезло, так как семьдесят лет назад в этих местах люди организовали заповедник. Для Сабуна началась прямо-таки райская жизнь: людей стало ещё меньше, охоту вообще запретили, костры никто не разводит, цветочки никто не рвёт, грибы не собирает… Благодать! Делать, считай, ничего не надо, так как за тебя всю работу, фактически, егеря делают, с которыми у Сабуна были распрекрасные отношения. По крайней мере, так он писал в своем последнем письме, которое Фитун получил месяца полтора назад.

Как же сейчас Борщевик завидовал ему, сидя на скрипучем гнутом стуле в душном подвале среди горланящих домовых.

– Мы входим в ваше положение, товарищи, и этот вопрос решается, – продолжал начальник отдела, стоя за трибуной, роль которой выполняла пара пластмассовых ящиков из-под бутылок, поставленных на попа, – а пока, так сказать, принято решение бросить вам на помощь оставшихся без дела кикимор. Естественно, кикиморы не болотные, а домовые. В основном это Зареченские.

Октябрьский проспект строился параллельно реке, протекающей через весь N-ск, и между ними была зона старой частной застройки, состоящая из нескольких Заречных улиц – Первой, Второй, Третьей и так далее. Большие многоквартирные дома довольно быстро и активно возводились вдоль новой транспортной магистрали, и будущее, как говорится, было именно за ними. Поэтому домовых с Заречных улиц, когда настало время, прикрепили именно к отделу Октябрьского проспекта.

Однако сейчас старые дома почти все уже снесли, а на их месте люди проложили широкий Речной проспект, вдоль которого понастроили несколько огромных многоэтажных домов, самый высокий из которых имел аж двадцать пять этажей (его в шутку называли «небоскрёбом» или «каланчой»). Некоторых Зареченских домовых из снесенных халуп было решено оставить для последующей службы как раз в этих многоэтажках – как-никак, а район тот же, знакомый.

При этом так сложилось, что около тридцати снесенных домов в последние годы ввиду острой нехватки домовых были самовольно заняты кикиморами, которые остались сейчас не просто не у дел, но и вовсе без крыши над головой. Вот некоторые из них и присутствовали на данном собрании, сбившись в дикую стайку в дальнем углу подвала, куда свет, практически, не доходил, и испуганно зыркали оттуда своими глазёнками на вразнобой орущую толпу домовых.

– Как кикимор?! – заорал трубным басом сосед Фитуна Хамун Загайщик, здоровенный, метра под два ростом, домовой из дома №6. – Они же людей не любят, гадости им всякие делают! Как они будут нам помогать? Это же сразу можно похерить всё на корню!

Сидящие рядом замахали руками, демонстрируя свою полную солидарность с заданным вопросом.

– Замечание справедливое, – председатель поднял вверх руку, призывая к порядку вновь загалдевшее было собрание – но мы это предусмотрели. Да, первой строкой в должностных обязанностях домового записано: «…всячески помогать людям, оберегать их жилище от любых напастей, как то: пожары, кражи, потопы и прочее…». Не скрою, делать это становится с каждым годом всё труднее, так как люди относятся к нам уже не так, как раньше. Многие вообще дошли до того, что уже не верят в наше существование, а некоторые, не разобравшись, скопом и пренебрежительно обзывают всю нежить шишигами, но сейчас не об этом, товарищи… Как говорят те же люди: «Назвался груздем – полезай в кузов!», и пока мы с вами носим гордое звание домового, другого выбора у нас попросту нет!

Тут кто-то из сидящих в первых рядах попытался было захлопать, но его не поддержали, так как обстановка была довольно нервозная.

– Так вот, – Корнут Моздыль заложил руки за спину и прошелся от стены до трибуны, – со всеми кикиморами (ведь они нам, домовым, не такие уж и чужие, часто бок о бок живем) были проведены предварительные беседы на предмет, готовы ли они поменять свое отношение к людям. Если «да», то милости просим к нашему, так сказать, шалашу. Конечно, не в роли полноправных домовых, а помощницами. И в первую очередь туда, где ощущается наибольшая нехватка рабочих рук – в многоквартирные дома. Ну, а если кто не готов меняться – тоже ваше право, отнесемся, так сказать, с пониманием. Можете пройти курсы переподготовки, а дальше уж куда пошлют – в русалки, в болотницы или куда там ещё. Сегодня здесь присутствуют, естественно, только те кикиморы, которые согласились изменить свое отношение к людям. В конце собрания мы раздадим списки, кто к какому дому прикрепляется. Соответственно, к тем домовым особая просьба поддержать наших новых коллег в новом для них деле. Вполне возможно, по первости их будет тянуть сделать какую-нибудь гадость, но надо им вовремя указать на это, поправить, так сказать, ну и прочее…

Домовые зашептались, оглядываясь на стоящих в дальнем углу кикимор – теперь стало понятно «чего они припёрлись сюда». Кто-то пытался отгадать, кому какая помощница достанется, начались сальные шуточки, тем более, что большинство домовых были не семейные, и вопрос близкого сотрудничества с противоположным полом вызывал у них неприкрытый интерес.

– Слышь, – Хамун Загайщик пихнул своим здоровенным локтем под бок Фитуна, смотря при этом в дальний угол, – ты какую бы хотел в помощницы? Мне вон та глянется – возле стенки стоит в черной курточке с адидасовскими полосочками. Видишь?

Кикиморы от такого пристального внимания смутились ещё больше и вообще забились в самую темень так, что их и разглядеть-то стало невозможно.

Фитун отодвинулся от Хамуна и, сложив руки на груди и уставившись на свои сандалии, одетые на босу ногу, сделал вид, что не расслышал его слов. Плевать ему было на этих кикимор с высокой колокольни. Он вспоминал первые пятьдесят лет своей бытности домовым.

Надо сказать, что по меркам нежити Фитун был довольно молод – ему было всего-то сто восемьдесят годков, сто из которых он пребывал в должности домового. С горем пополам, но он дослужился до второй категории, хотя все из его выпуска получили её ещё лет пятьдесят назад.

Так вот, первые пятьдесят лет Фитун печали не знал, служа домовым в небольшом деревянном доме, где сперва жили старики, а когда свезли их на городское кладбище, то стал жить их сын со своей семьей: он сам, его жена, а потом с годами добавилась и пара ребятишек. Дом этот как раз стоял на одной из уже упомянутых Заречных улиц N-ска, а именно – на Третьей. Тогда Октябрьского проспекта и в помине ещё не было, а из всего транспорта в городе в те годы были лишь телеги летом, да сани зимой.

Конюшня – мечта любого нормального домового, была и при этом доме. Летом Фитун любил обустраиваться именно в ней, тем более, что конюшника своего там не было. Здесь он подолгу вечерами болтал о том, о сём с хозяйской кобылой Стрелкой, отгоняя от неё березовой веточкой назойливых мух. Стрелка махала головой и довольно фыркала. И очень уж нравился Фитуну запах свежего сена – чем-то добрым, домашним и уютным веяло от него. А на зиму он перебирался в дом, где любил спать в большом шкафу, в котором хозяева хранили разные тряпки. Помимо запаха сена домовому был по душе ещё горький полынный дух, и люди как раз клали на полки сухую полынь, чтобы оберегать свою одежду от всякой моли и прочих жучков-паучков. Фитун блаженствовал, время от времени вылезая из шкафа, чтобы размяться, проверить, как вообще идут дела, попроведать Стрелку в холодной конюшне, ну и, конечно, попить чайку. Чай, заваренный на травах, был любимым напитком домовых, и они довольно часто и помногу пили его, экспериментируя с разными ингредиентами, пробуя всё новые и новые вкусы и ароматы.

И вот в один совсем не прекрасный момент всё это блаженство пошло прахом. Фитун, видать, слишком расслабился от такой ненапряжной жизни и однажды не досмотрел, как хозяин, выпив с устатку лишнего, разомлел, да и уснул с зажженной самокруткой прямо на диване. Хорошо, что никто не пострадал ещё! Фитун вовремя унюхал дым и громыхнул, как следует стульями, да ставнями. Люди проснулись и повыпрыгивали в окна, успев прихватить кое-какие вещички с документами. Но вот сам дом, как ни суетился вокруг народ с ведрами, спасти не удалось. А пожарная машина, так та вообще добралась к дому по кривым Заречным улочкам только минут через тридцать, когда тушить уже было нечего. Хотя нет, облив водой стоявшую возле дома конюшню, пожарные не дали огню перекинуться на неё. Погрузив кое-какое спасенное имущество на телегу, хозяин с женой и детишками, вмиг ставшими погорельцами, поехал проситься на постой к каким-то своим дальним родственникам, жившим на другом конце N-ска. Фитуну было нестерпимо горько, и ему даже показалось, что Стрелка, уходя, напоследок глянула на него как-то с укоризной: дескать, как же ты так лопухнулся, домовой? Виновато махнув на прощание кобыле рукой, он остался стоять у пепелища, глядя на дымящиеся остатки старого сруба.

Не уследить за непотушенной сигаретой, тем более в маленьком деревянном доме, где живет всего одна семья – это был залёт. Наверху думали, что делать с Фитуном, и, в конце концов, он был определен домовым в совсем новый, даже ещё не до конца заселенный многоквартирный дом «хрущёвку» №4 на Октябрьском проспекте, который тогда только-только начинали строить недалеко от Заречных улиц. По-хорошему, это можно было считать неплохим вариантом, так как некоторых домовых за те же нарушения вообще переводили на должности банников или хлевников. Но опять же, учитывая, что никто не пострадал, что ещё молод и недостаточно опытен, ему дали, можно сказать, второй шанс.