Читаем Зултурган — трава степная онлайн бесплатно

Степь… Опаленная зноем, продутая ветрами, ровно раскатанная, будто исполинский кусок кошмы, не однажды оплаканная проливными дождями, снова высушенная, задумчивая, седая, с проплешинами, скудная земля отцов!.. Сколько радостей и горьких слез, сколько крови людской и горячего пота видела степь и вобрала в себя за века!.. И сейчас разлеглась она, разметалась, будто сомлевший в забытьи человек, донельзя изнуренный трудом.

Пожухли, скрючились побеги трав, смолкли птицы, ушли в поднебесную высь редкие облака. Да и само небо, что выцветший полог, вздутый ветрами, уныло блекнет над таким же бесцветным пространством. Ни суслика, ни тушканчика в безлистой, ощетинившейся траве. Разве что на кургане, возвышающемся над равниной, будто оставленный побежденным батыром шлем, увидишь нахохлившегося коршуна с раскрытым от жажды клювом. Да где-нибудь над размытой в мареве линией окоема медленно взойдет кругами одинокий орел — крылатый хозяин степи. Но вот и он, устав от напрасных забот, не увидев ни с какой стороны добычи, уныло опустится вниз.

Немая, притаившаяся в своей безысходности, забытая богом земля! Тишина такая, что кажется, замерло, остановилось время и немеренное пространство вокруг погружено в пучину безмолвия.

Вдруг, пробуждая застойную тишину стуком копыт, из-за кургана показались двое верховых. Один из них, на гнедом жеребце, вырвался вперед. Похоже, он торопится первым напасть на примету, откуда их ждет сворот на прямой путь к еще не близкой реке, к переправе.

— Не спеши, Вадим! — окликнул переднего тот, что чуть приотстал. — Забыл, что отцом сказано? Степь коварна! Местами здесь болота!.. Река недалеко проходит!

— Да вот же, вот тот самый камень, — ответил Вадим. — Гряду камыша вижу! А за нею небось и горловина между озерами.

До темнеющей издалека гривки они скакали с полчаса, пока путь не преградила синяя полоска воды.

Вадим отер лицо рукавом, пришпорил коня, не дав ему передышки. Вспенив прозрачную гладь озера, гнедой рванулся через неширокую заводь и быстро вынес своего седока на другой берег.

Высокий, длиннолицый, в веснушках, Вадим то и дело поправлял спадающие на лоб мягкие волосы цвета ржаной соломы, ждал товарища. А тот, сердясь ли на дружка, а может, просто по молодой дурости своей, вдруг так огрел плетью вороного жеребца под собой, что скакун свечой встал на задние ноги и, зло всхрапнув после второго удара, прянул с берега в воду.

— Эй, Борис, зачем обижаешь жеребчика? — крикнул Вадим спутнику, выбравшемуся на берег. — Вороной мог бы искупать тебя в отместку.

Борис недовольно сдвинул черные брови, качнулся в седле плотно сбитым телом и лихо спрыгнул на землю. Он хотел показать, что все это привычно для него и Вадим напрасно о нем беспокоится. Однако по его лицу, заметно побледневшему, можно было понять, что рад он такому исходу. И тогда Вадим, чтобы сгладить неловкость минуты, поспешил на выручку.

— Браво, Борис, браво! — воскликнул он. — Я бы наверняка свалился с коня, как мешок с зерном! А ты, право, джигит! Диких лошадей уже можешь объезжать.

— Какой он дикий?! Буян — обычный верховой конь, только немного капризный. — Борис хотел было погладить Буяна по длинной и гладкой, как у лебедя, шее, но жеребец со свистом потянул ноздрями, сердито фыркнул, ковырнул копытом землю и надменно попятился от руки хозяина, только что огревшего его плетью.

— На вот, дурачок, не мудри! — Борис вынул из кармана кусок сахара и сунул Буяну в рот.

Раньше жеребец охотно похрумкал бы гостинцем и снова потянулся к руке. На сей раз он нехотя взял кусочек губами и тут же выронил на землю.

— Ты смотри, Вадим, до сих пор злится. Ну и характер! — Борис снова попытался погладить Буяна, но тот, мотнув головой, отпрянул от хозяина. Мускулы его напряглись, и дрожь пробежала по коже живота.

— Лошадь не человек, а тоже нрав проявит, если обидят без причины, — сказал Вадим и подошел к вороному. — Молодец, Буян, умница! Всегда держи себя гордо.

Жеребец, словно бы поняв, что ему говорят, успокоился, перестал настороженно прядать ушами.

— Ишь ты, понимает ласку и к голосу прислушивается… Но ты, Борис, все-таки настоящий джигит. Теперь я убедился.

— То ругаешь меня, то хвалишь… А ну тебя! Давай-ка лучше купаться, отдохнем немного и тронемся в путь, тут уже недалеко.

Они спутали лошадей и стали раздеваться.

— Да, — повторил Борис, — осталось немного. Скоро все будет к твоим услугам — мягкая постель, восточное гостеприимство, сытная еда. Я знаю, о чем ты сейчас думаешь… — Он усмехнулся, взглянув на оживленного Вадима. — Народ, вековая степь, самобытная культура, и прочее в этом роде. А по мне все это — дичь беспросветная. Живут грязно, от цивилизации отстали на сто лет. Если будут жить и впредь так, вымрут до единого…

Вадим не стал возражать Борису. Раздевшись, он подошел к берегу и прыгнул в воду.

— Песочек, смотри! — крикнул он, подняв со дна горсть чистого белого песка.

— К камышу не подходи, засосет, — сказал Борис и тоже вошел в воду.

Они долго плескались, давая освежиться разгоряченному телу, отдохнуть от долгой езды верхом по сухмени. Потом понежились на берегу под горячим солнцем.

Светлая, еще не нагревшаяся с прохладной ночи вода так взбодрила парней, что Борису захотелось подурачиться. Обхватив колени ладонями, Вадим сидел поодаль и наблюдал за приятелем: тот гоготал, взбрыкивал, валяясь на траве, затем принялся кепкой носить воду и ополаскивать своего вороного. Он то и дело поглядывал на Вадима, как бы приглашая последовать его примеру.

Вадиму же хотелось просто отдохнуть, почувствовать под собой не колышущееся седло, порядком надоевшее с непривычки, а твердую землю.

Тихо улыбаясь в ответ на шутки своего спутника, иногда отвечая тем же, Вадим силился понять: что за характер у Бориса? Переменчивый, взрывчатый, подвижный… Он мог накричать порой, озлиться, тумака отвесить, если что не по нему. В этих его привычках самодовольного, беспечного человека проглядывал будущий барин, а сейчас — барчук. Да и было ли отчего печалиться в его-то годы! Отец — владелец миллионного состояния, деньги у Бориса всегда водятся… Как-то проигрался в карты незнакомый студентик, много спустил в азарте — все, что было при нем. И в долги залез. Пришло время отдавать долг — решил повеситься: закон чести! Не садиться же в долговую яму! Об этом узнал Борис — вытащил пачку ассигнаций:

— На, бери, жив будешь — расплатишься.

Вадим не случайно сторонился таких парней, слишком щедрых за родительской спиной. Смолоду — свои в доску, а заматереет — по жадности и деляческой хватке не уступит родителю.

И все же судьба свела их на такой узкой тропе, что не разминуться, не подав друг другу руки, нельзя было, да и просить-то помощи пришлось Вадиму.

На исходе дня, когда Вадим в компании студентов вернулся с прогулки за Волгу, у причала его встретил знакомый дедок с мельницы.

— Домой не ходи, голубок, тебя ищут… — оглядевшись, старик передал шепотом адрес новой квартиры, где Вадиму полагалось перебыть до подыскания нового места. — А если по всем статьям действовать, то тебе, голубок, полагалось бы исчезнуть на полгодика — на год… Уж больно за тебя взялись ироды!

— Куда же, на такой срок? — растерянно спросил Вадим.

— В заволжские дебри, в Камышин, — бойко толковал дедок. — А еще лучше — в степь, к калмыкам!.. Нет ли кого там из знакомых?

— Есть! — отозвался Вадим, но потом чуть не пожалел: кроме упитанного арендатора с брелоком через брюшко да его отпрыска Бориса, которого Вадим исподволь готовил к экзаменам в университет, по всей степи до Астрахани шаром покати — нет близкого человека. А ведь и тот и другой, и старший Жидков, и младший, наперебой звали погостить на свой хутор!.. Была не была!

Едва Вадим намекнул Борису о давнем их приглашении, сынок скотопромышленника чуть не подпрыгнул от радости:

— Вот папа будет доволен! Он же у меня тоже политик, любит поспорить со свежим человеком.

Узнав о том, что выезд может оказаться непростым, сняться с насиженного места нужно скрытно, чтобы постороннему не запасть в око, Борис предложил несколько своих вариантов: от каюты первого класса на пароходе в устье Волги до пары оседланных скакунов, — их будут ждать в именье управляющего.

Выбрали третий вариант, разработанный Вадимом и подпольщиками. В этой операции Борису отводилась роль… кучера упряжки.

Ночью Вадим должен был прийти в дом рабочего, расположенный на тракте, на самом краю города. Неблизкий путь от дебаркадера до мазанки под вишнями Вадим преодолел лишь к рассвету. Хозяин препроводил его на сеновал в сарае. Там он просидел почти весь день.

Когда наступили сумерки, у трактира напротив мазанки остановилась линейка, в упряжке — пара сытых, лоснящихся вороных. Линейка эта с откидным верхом, сейчас сложенным в гармошку, была хорошо известна жителям окраины: на ней разъезжал управляющий паровыми мельницами обрусевший немец Гульбах. Завидев сытых, нетерпеливо грызущих удила рысаков Гульбаха, городовые издалека брали под козырек, а сезонники опускали головы в почтительном поклоне.

Уступить свою линейку управляющий мог разве сынку Жидкова, да и то по его настырному желанию. Гульбах долго расспрашивал, зачем Борису линейка на целый день, выпучил от удивления бесцветные глаза, причмокнул языком, видимо не поверив: Борис хотел прогуляться в заречную рощу с курсистками…

Как было условлено раньше, Борис сойдет с линейки и заглянет в трактир. Если там окажется полицейский или кто-либо подозрительный, Борис тут же вернется к лошадям и отгонит упряжку в имение. А Вадим будет терпеливо ждать другого случая и условного сигнала. Более-менее длительная задержка Бориса в трактире означала, что там посторонних нет, никто не мешает Вадиму спокойно приблизиться к линейке и устроиться на заднем сиденье. Неопытность Бориса едва не обошлась Вадиму новым заточением в тюрьму.

Борис легко спрыгнул с линейки и, посвистывая, вошел в трактир. У стойки хозяина был лишь один посетитель — невысокий человечишко в грубых самодельных сапогах, жилетке и приношенном картузике-шестиклинке. «Какой-то ремесленник пришел пропустить шкалик перед ужином», — рассудил Борис.

— Пива мне! — выкрикнул через плечо посетителя Борис и шумно задвигал табуретками, усаживаясь. Едва пригубив кружку, Борис пошел на выход. Его подмывало засвистеть, как на голубятне, поторопить Вадима. Он уже заложил два пальца в рот… Однако выйти ему не удалось. Из-за линялого полога шагнули двое в штатском. Один — высокий, с длинным приплюснутым носом и густыми бровями, больше напоминающими усы, чем брови. Этот схватил Бориса за руки. Борис со злым выкриком пнул наглеца в грудь, отступил на шаг, затем со всего маху ударил длинноносого по щеке.

— Убери руки, мерзавец! Не знаешь, за кого хватаешься?

Напарник длинноносого взял под козырек, хотя был в шляпе. Тихо проговорил в сторону шефа:

— Обмишулились, ваше благородие… Не того берем.

— Прекратите болтовню, Нашестов!.. Здесь велено брать любого подозрительного.

— Сынок Жидкова! — не сдавался Нашестов.

— Молчать! Взять его! — рявкнул пристав, оттирая Бориса в угол.

Любой из этих двоих был сильнее Бориса.

«Что же делать? — растерялся Борис. — Вадим думает, что я его жду!.. Он может вот-вот появиться».

И Вадим действительно возник в проеме дверей — небритый, со впалыми щеками и даже соломинка на плече. Его отгородила от улицы громадная фигура еще одного шпика.

Борис долго не мог понять, почему Вадим не сопротивлялся. Ему тут же скрутили руки и повели вон, а вход в трактир заперли. Нет, Борис не думал так просто сдаваться. А главное — отдавать в руки жандармов друга. Мысленно он уже видел, как они пересекают степь на линейке, как их встречают на хуторе сестры и мать. Борис окончательно убедился: здесь их подстерегала засада. Коварно подвел проклятый немчура!

Увидев в окно, что двое шпиков ведут Вадима к линейке, Борис перемахнул через буфетную стойку, чуть не сбив хозяина, и устремился по коридорчику во двор.

Шпики действовали согласно всем инструкциям при поимке особо опасного преступника. Один из них забрался в линейку, подготавливая место для задержанного, другой стоял сбоку, подталкивая арестованного, помогая ему взойти на широкую ребристую ступеньку линейки. Третий держал лошадей за поводья. Борис с ходу ударил того, что подсаживал Вадима, прихваченным во дворе березовым полешком, заскочил в линейку и толкнул изумленного Вадима в объятия рассевшегося уже шпика. Линейка резко качнулась — Вадим вытолкнул лишнего пассажира. Шпик кулем повалился в дорожную пыль.

Еще мгновение — и третий шпик отскочил в сторону, оттертый крутой грудью пристяжной. Он отчаянно свистел, призывая на помощь.

Кони рванулись в галоп.

Лишь отъехав от трактира саженей на двести до сворота в лог, Борис оглянулся и с ужасом понял: линейка переехала оглушенного поленом шпика. Двое склонились над ним, позабыв о пистолетах и погоне…

Впрочем, один выстрел все же прозвучал, когда кони спустились уже в ложбину. Стреляли с бугра, из-за камня. Ранили пристяжную… Кони вынесли линейку с беглецами к лозняку у переправы. Затем парням пришлось спешиться. Кровь так и хлестала из простреленного крупа вороного. Животное, подрагивая всем телом, жалобно смотрело на людей.

Но это было все же спасение для Вадима! Условившись о том, где он будет ждать Бориса с новой упряжкой или с лошадьми под седлом, Борис отпряг пристяжную — конь тут же рухнул, заржал. Борис повел другого коня за повод. В именье управляющего его уже ожидал наряд полиции. Борис и не думал сопротивляться.

Когда готовилась эта операция, Вадим спросил Бориса:

— Ты ведь рискуешь угодить под арест со мною вместе… Не боишься?

— Не считай меня за мальчишку! — с обидой заговорил тот. — Здесь все продумано: расчет на вмешательство отца… Да и кто всерьез примет сына Николая Павловича за революционера? Сочтут за баловство, только и всего.

Вадим просидел в камышах у полузатопленной лодки до глубокой ночи. Борис не появился.

И тогда Вадим, изрядно помучившись сомнениями, поддавшись чувству товарищеского долга, решил вернуться в город. Он знал дом, где останавливался Николай Павлович, знал он от Бориса и о том, что именно сегодня старший Жидков должен вернуться из коммерческой поездки в Симбирск.

Несмотря на глубокую ночь, в доме горел свет.

Николай Павлович, одетый по-дорожному, неестественно возбужденный, заложив руки за спину, сновал в припыленных юфтевых сапожках по дорогому ковру. Он внимательно выслушал рассказ Вадима о том, что произошло под вечер у трактира. И, видимо, растроганный тем, что один юноша готов ради освобождения из-под ареста другого, его сына, сдаться властям, рассудил так: