Читаем Самые страшные сны Александры Е-Грин онлайн бесплатно

Вода.

Женечка собралась с мыслями, дала отмашку оператору и бодро произнесла в микрофон с логотипом «Наипервейшего канала»:

– Софья Прокопьевна всю жизнь проработала прачкой. Уж кому, как не ей знать толк в воде? Среди коллег она слывет мастером. И не зря – ее огрубевшие, сильные руки способны определить примеси в воде, лучше, чем любой специальный индикатор.

Крупный план, умело сработанный Николаем, запечатлел для зрителей натруженные кисти рук Софьи Прокопьевны.

– Я мечтала быть пианисткой. – Спокойно произнесла героиня сюжета. – Играла раньше. Музыка лилась сквозь мои пальцы так же легко, как и вода. Устраивали вечера. Все соседи приходили послушать. Хорошо было. Потом, вот, война. После нее еле оклемались. Нужно было продолжать жить дальше. Какая там музыка? Пошла в прачки. Сначала противно было за господами пеленки стирать. Потом уже, попривыкла. Вот так всю жизнь и стираю.

Женечка участливо поджала красивые губки, поймав себя на мысли, что эта реакция была проделана ею "на автомате", от чего итог, должно быть, получился слегка искусственным. Собственно, винить себя ей было не в чем – это всего лишь привычка выработанная временем. И Женечка просто вернулась к беседе, вышедшей далеко за рамки интервью:

– Софья Прокопьевна, расскажите, пожалуйста, каким именно образом вы определяете вредные примеси в воде?

– Это долгий разговор. Может быть, я прежде угощу вас чайком? – добродушно предложила прачка.

– Не беспокойтесь, пожалуйста. Давайте просто продолжим интервью. – Женечка старалась отказаться как можно вежливей, но хозяйка была настроена решительно. Спустя несколько секунд, она уже наливала воду в чайник.

– Вода требует особого внимания. К ней нужно относиться с уважением. – Софья Прокофьевна извлекла из буфета травяной чай и светлый сервиз. – Ведь, если хорошо подумать, то вода – самое простое и опасное оружие. Она может без труда проникнуть туда, куда ей вздумается, и принести с собой болезни и смерть. Как вы считаете, почему многие паразиты выбирают в качестве дома и средства передвижения именно воду? Они способны оценить подвижную и чистую среду…

– Софья Прокопьевна, так, не для камеры, поделитесь своим секретом, – закусывая пряником ароматный чай попросил Николай, – Ясное дело, что профессиональные секреты оглашать на всю страну не каждый согласен.

– Да, да! – Поддержала Женечка, – Вы наверняка слышали об аварийном выбросе опасных веществ на нашем хим.заводе? Про это сейчас все наперебой твердят. Беспокоятся…

– От чего же не поделиться? Поделюсь. Вы, пейте, пейте чаек, милые. – Ласково отвечала Софья Петровна. – Сейчас у меня хуже выходит, чем раньше. Тут сноровка, да наблюдательность важны. Вот если бы вы чуть раньше наведались в гости ко мне, то и моя напарница Нинка, вам бы подтвердила мои слова. Кстати, работа в паре, всегда легче и качественней выходит. Правда, пару добросовестную выбрать, страсть как тяжело! Да и обучить ее всему – это время. Я, между прочим, с войны еще, работаю по методу одной немочки. Она меня, как и я теперь своих напарниц, всему обучила. Вот только не стало ее давно… Быстро людей эта работа съедает. И Нинку тоже. Недавно совсем. Теперь новую ищу.

– А метод-то секретный, немецкий, он в чем заключается? – с нетерпением оборвала ее Женечка.

– Да в том, милая, что напарницу я подбираю себе с крепким здоровьем. – Прачка вдруг противно и высоко захихикала – Твой желудок, столь же нетерпелив, как и твой язык? Посмотрим. Глаза уже затуманились. Дыхание замедлилось. Кажется, дорогие мои, в воде которую вы пьете есть опасные для здоровья, я бы сказала, смертельные примеси.

– Но, почему вы позволили нам ее пить? – Завозмущался с полу Николай. Он лежал, скрученный болью в калач, почти у самых ног радушной хозяйки.

– Да потому, что вы не умеете слушать – с искренним сочувствием ответила Софья Петровна.

Соответствия.

Никодим Геннадьевич Штырь был в душе актер. И теперь, сидя на полусогнутых ногах напротив стола тренировался изобразить стул. Он долго размышлял над тем, какой он станет изображать стул, зачем и кому он понадобится и для какой пользы сгодится. Наконец, он определился и стал стулом к обеденному гарнитуру в стиле викторианской эпохи в небольшой столовой. Вот щедро покрытые жестким светлым волосом руки с длинными тонкими пальцами Никодима Геннадьевича вытянулись вдоль сломавшегося в пояснице неуклюжего тела, длинные ноги изогнулись в коленях, лицо застыло в маску (как чувствовалось Никодиму Геннадьевичу, красного дерева).

В таком вот положении его застала Мария Павловна Гай. Ничуть не удивившись состоянию своего хорошего знакомого Мария Павловна отчетливо поздоровалась:

– Здравствуй, Ник.

– Здравствуй, Маша. Присаживайся. Нет, не на оттоманку, а вот, изволь, на мою шелковую обивку. Я, знаешь ли, нынче стул. – Предупредил он все вопросы разом, пытаясь сохранить при этом, маску красного дерева, практически не шевеля губами.

– Ну, держись. – Предупредила Мария Павловна.

Уверенными шагами достигла она стула и со всего маху уселась прямо на колени слегка закачавшемуся Никодиму Геннадьевичу.

– Э, брат, да ты никак антиквариат! – хмыкнула Маша.

– Это я от любви к тебе голову теряю, – серьезно ответил Никодим.

– Брось, Ник. Мы с тобой уже говорили на эту тему, и решили к ней больше не возвращаться. – Мария Геннадьевна тоже посерьезнела.

– Помню, помню. – Маска красного дерева треснула и осыпалась под напором эмоций, обнажив нескладное, носатое лицо Никодима Геннадьевича. – Что бы ты меня любила, я должен быть красив.

– Это ведь так просто! – Она весело вспорхнула с его колен. А он снова пошатнулся и не удержавшись на ногах упал на паркет. Подниматься не хотелось, и он стал слушать ее щебет прямо с пола. – Ты разве не понимаешь? Я почти совсем люблю тебя. Осталось совсем немного.

– Что ты несешь? – холодно, одними губами сказал Никодим.

– Дай угадаю, – азартно отозвалась Маша, – ты теперь гранитная плита?

– В яблочко! – он действительно стал похож на неотесанный кусок красного гранита – злой румянец во всю щеку, изломанные в суставах конечности плотно сжаты и ледяной тон, – Но, это не отменяет твоей проникновенной речи.

– С прошлого нашего разговора совсем ничего не поменялось. – Мария одним легким движением снова оказалась рядом с новообразованной окаменелостью и скомандовала, – Никуша, отомри.

– Слушаюсь – тяжелый выдох, и он снова у ног сумасшедшей, – да, я не понял тогда и сейчас не понимаю. Если хочешь знать, я – ручей. Мои помыслы чисты, кроме тех, в которых фигурируют камень на твоей шее и воды сомкнувшиеся над твоей головой.

– Миленький, постарайся понять, ведь у тебя дар. Ты способен меняться не только в мыслях, но и физически. Только сейчас – дерево, камень, вода! – умоляла Маша, стоя по калено в бурном горном потоке.

– Дура. Это ведь все не имеет отношения к жизни. В этом нет собственной души! Как, скажи мне, как я вдруг возьму и стану тем, кого я не знал никогда и тем, кого мне нет желания наблюдать?

– Тогда, дорогой мой Никадим Геннадьевич, вам не получить моей любви. Вы ведь ради нее даже стараться не хотите.

Они разошлись по разным углам комнаты. Немного помолчали – просто люди. Но, не выдержав тишины, Никадим Геннадьевич вдруг влился в дубовую панель и принялся повторять выкрутасы резьбы.

– Опять ты за свое! – разочарованно сказала Маша. – Но уж я тебя проучу!

Вдруг откуда не возьмись, в ее руках возник топор. С ним наперевес, она пересекла комнату. Остановившись у дубовой панели, она занесла свое оружие. Никодим пытался укрыться от ее ударов в завитках и причудливых формах. Но, она находила его со снайперской точностью и он гиб под лезвием топора снова и снова, пока наконец, дубовая панель не раскололась на две части.

Все было кончено. Мария Павловна швырнула на пол тяжелый топор, отряхнула подол платья и вышла вон.

Всю ночь в комнате стояла тишина. Никто не открывал окон, никто не зажигал ночника.

За то, по утру в комнате Никодима Геннадьевича, объявился весьма привлекательный мужчина. Он нахально ходил по комнате Никодима в его пижаме, пил кофе по его рецепту из его же фарфора. В общем вел себя совершенно раскованно, будто это он и есть, тот самый Н.Г. Штырь. Собственно, были некоторые сходства. А уж если сравнивать с фотографией в паспорте, то Ник, запечатленный на ней был карикатурой, пародией на нового, привлекательного во всех отношениях. О том, что произошло прошлым вечером, он не вспоминал, точнее сказать, он и не знал о том. Можно сказать, что речь шла обо всей его минувшей жизни – стульях, камнях, ручьях, Марии Павловне Гай.

Последние воспоминания о старом Никодиме Геннадьевиче Штырь были прибраны горничной в тот же день, вместе с обломками дубовой резной панели.

Макушкина роща.

– Ну, вот я и готова. – Лада в белой рубахе до полу стоит в прихожей. Недавно стемнело. Теплая летняя ночь звенит на все свои голоса свежей песней. Сонные девушки вышли к Ладе расплетать косу. Младшие, одетые, так же как и Лада, ждут своей очереди. Их шестеро. Три с русыми косами, три чернявые. Коса Лады медная. Две подруги расплетают ее в четыре руки, нежно нашептывая каждой прядке. Такая ласка Ладе в новинку. Общинные мужчины и женщины ее сторонились. Матерей да отцов здесь ни у кого нет, потому и совета спросить, да и уснуть преклонив голову на родные колени было не у кого. Все друг друга братьями да сестрами звовут. Парами с детства ходили только белявые да чернявые девчонки. Парни живут в избах по 10 человек, изучают военное да охотничье ремесло и на девок не смотрят.

Лада однажды услышала, как шептались девицы у колодца, мол, травку какую-то стряпуха в еду подмешивает, что бы жилось им всем тут спокойно. Быстро эта новость общину обошла. Посмеялись все, да и забыли.

Громче всех, конечно же стряпуха смеялась. А потом вдруг исчезла куда-то. Будто и не было ее вовсе. Говорят, что в ивовой роще сгинула. Но, в общине знали, что ивы забирают только чистых телом. А стряпуха…

Пропала, да и ладно.

Многие из общины исчезали бесследно. Вот он был, а вот и нет его. За то здесь никто смерти в лицо не знал. Нет стариков, нет слабых деток, нет болезней. Стоило кому-то чихнуть, так уводили его или ее заворота. Обратно пускали редко – мало кто возвращался. И все спокойно было, да мирно. Нет привязанности да любви нет и слез.

Так и прожила Лада в общине двадцать лет. Неразумной пятилеткой оставили ее здесь. Теперь время пришло в рощу отправляться.

Чужая пришла, чужой и уйдет.

И вот медная коса свободно волнами разметалась по беспокойной рубахе. И девки молодые готовы идти с ней, да не имеется Ладе. Кусает она бескровные губы. Заламывает тонкие пальцы.

– А что, других погодок мне нет разве среди нас? – спрашивает она, – Вон, Луна – то постарше меня будет. Может, ее пошлем в рощу? Я-то глупая, не справлюсь!

– Луна у нас чернявая. Ну, какая из нее дева огненная. Ей, может и вообще в рощу не попасть. – Отвечают ей.

– Идем, идем, – торопят младшие девушки, – там такая красота!

Вышли во двор.

– До высокой луны бы успеть. – лепечет одна из провожающих. – Поторопитесь, ночь коротка.

За воротами общины – темнота.

Идти тяжело – идут по траве, подолы рубах намокли и прилипают к ногам, путаются между ними. Молодым девушкам все веселье – они свернувши подолы в узелок скачут вокруг Лады, подпевают ночной песне.

А у Лады ком в горле. Да и не под стать огненной деве горло драть.

А вот и подошли уже путницы к древней ивовой роще. Пробираются сквозь гибкую плетень длинных веток. А они перед ними будто расплетаются – ни волоска не заденут. Чувствует роща – свои пришли.

К священному месту Лада подошла последней и нехотя. Песчаный берег реки жадно хватает ее за босые ноги, словно не хочет подпустить ее к готовому кострищу.

Лада не сопротивляется. Глядится в мутную воду, полощет в ней и без того мокрый подол рубахи.

– Мы готовы – кричат ей девушки, освободившиеся уже от белых одеяний – дай нам новую, вечную, прекрасную жизнь!

Как только эхо над рекой смолкает, вокруг воцаряется онемелая, горячая вязкая тишина. Лада слышит лишь, как пульсирует в венах кровь, как отдается она звоном в ушах.

Вокруг только шесть полупрозрачных девиц, да ивы, ивы ивы!

Лада подходит к одной, гладит рукой ее прохладную кору, любуется стройностью да поддатливостью.

– Скорее, сестрица! – умоляет ее скрипучий дуэт. Нет сомнений в том, что голоса доносятся прямо из дерева.

Лада испугано смотрит вверх. У ивы, которую она обласкала – 2 макушки. Одна потемней, другая светлая. От каждой из них тянутся длинные русые и чернявые ветви.

– Как же так? – Лада испугано садится у корней.

– Мы отжили свое – продолжает жаловаться скрипучий дуэт. – Мы здесь уже слишком долго. Целую вечность.

– Так и что же теперь? – Лада озадачено пересыпает песок из одной ладони в другую и обратно.

– Дай нам свободу! – просит ива на два голоса.

– Да, да, а нам новую жизнь – вторят ей младшие девушки, сплетаясь косами – русыми да чернявыми – Мы для этого были рождены.

– А я? Для чего вам я? – Лада оставляет песок.

– Гори! – говорят ей девушки

– Гори! – говорят ей голоса из ивы.

– Гори – трепещет вся роща. Каждая ива на два голоса, Каждая ива о двух макушках.

– Гори! Гори! Гори!

– Горю! – Кричит Лада, взмывая над рощей.

– Горю! – Кричит Лада, соколом падая вниз.

Роща объята пламенем, огненная птица кружит над ней. Потрескивая горит ивняк. Лопается кора, сохнет, погибает. Гудит ивняк на многое множество дуэтов.

Вот за рекой показалось новое зарево. Уставшая птица не берется тягаться с зарей.

Она садится на песок.

Обгорелые пни вместо раскидистых ветвей. Гарь, да пепел.

Младших девушек и след простыл. Забрала их Макушкина роща. Вживила по парам в горелые пни. Зазеленеет ивняк к весне.

Задумалась о том огненная птица.

– Сколько вас здесь загублено? – кричит она – Сколько еще загубят после?

Нет ответа.

Расправила крылья – каждое перо поток смертоносных углей, и несется ввысь. Так высоко, выше занимающегося дня, выше ускользающей ночи.

Вот под ней и общинные дворы, частокол, светлые избы. Больше не машет крыльями птица. Она сложила их и камнем падает вниз.

Прямо на ненавистную общину.

Пусть горит она, приносящая юные жизни в жертву плакучему дереву!

Звезда.

Когда она тяжело упала, я решил, что могу загадывать желания столько раз сколько захочу.

Возможно, ей пришлось бы падать для этого вновь и вновь.

Она тихо застонала, попыталась сесть в весенней грязи.

– Ты – подделка. – вдруг закричал ей в лицо Первый. Она тихонечко сжалась в продрогший комок у его ног, опасаясь удара. – Ты не настоящая!!!!!!!!!!!!

– Эй, Первый, нам нужно раздобыть немного денег, только и всего… – попытался урезонить его я.

– Ты что, не видишь? – Он взглянул на меня обезумев. – Она ЧЕЛОВЕК!

– Первый, это действительно так. – Я усмехнулся в сторону. – Кем еще она может быть по-твоему?

Он не ответил мне, вместо этого схватил уткнувшуюся в его армейские ботинки жертву за качественно высветленные волосы и рывком поднял ее вверх. Она бы так и весела в десяти сантиметрах от земли, если бы вдруг меня не осенило.

– Первый, мы с тобой тоже люди. – Неуверенно начал я.