Читаем Жить по большому онлайн бесплатно

Я кусаю губы не от досады, кусаю, чтобы они налились кровью, чтоб лучше поцеловать тебя, Нэр! Электричка несется как угорелая, приближая нашу встречу.

— Сколько тебе лет? — спрашивает меня одноклассница из Норвегии.

— Пятьдесят два, — отвечаю я.

— А Нэр?

— Нэр на будущий год будет шестнадцать, а что?

— Я бы на месте ее родителей убила тебя.

— Убивать меня? В чем здесь смысл? Мне кажется, мы с Нэр друзья, а то, что я влюбился в нее, по крайней мере гарантирует ее безопасность. Ее ровесники могут быть для нее более опасны и вообще какое тебе дело?

— Тогда не рассказывай мне о своих похождениях!

— Это не похождения. Просто я похвалился своим счастьем.

Моя мать была старше меня на тридцать лет, и это не мешало ей меня любить. Да и жена была младше меня на два года и тоже меня любила. А что касается Нэр, то она сама разберется, кого ей любить и что с кем делать. Она безумно умна и выбор у нее огромен (и опыт, кажется, есть, черт побери!)

Однажды, возвращаясь с работы, я нахожу в двери записку:

Я сто раз поцеловал записку, позвонил и мы встретились.

Впервые я увидел ее на чьей-то выставке, она была там с папой (что-то я его не заметил). Для меня это был уже второй вернисаж за вечер с фуршетом, я был уже теплым, но моя привычка замечать красивые вещи не подвела. Так у Пэр оказался мой телефон, а у меня ее два — домой и к бабушке.

Она позвонила мне на следующий день и уже готова была показать свои рисунки (хотела стать художником). Я предложил встретиться у обелиска на проспекте Ку, и с тех пор он стал местом наших встреч летом, зимой, весной.

Я пришел раньше и, немного потоптавшись, увидел приближающееся нечто крошечных размеров — это была она. Я спустился с круглого постамента и вспомнил ее продолговатое детское лицо под шапкой темно-каштановых волос.

Мы пошли в сторону Арбата и во дворе сели на скамейку. Она показала мне свои простенькие рисунки-фантазии, которыми балуются дети на уроках. Я подарил ей набор акварели и дал посмотреть каталог венского художественного музея. Она даже нашла там своего любимого художника. До сих пор удивляюсь, как в ее маленькой голове укладывалось столько знаний и строилось столько планов. Как жаль, что она жила в Ду, километрах в 150 от Мо, и наши встречи были не частыми. Но мы переписывались.

Я приехал в лагерь в воскресенье, в родительский(!) день. О, счастливое детство! Для меня оно таким и было. Сытые детские сады летом и зимой за городом или в школьные годы детский санаторий ВМФ. Никаких забот с едой и одеждой. Хвойные ванны, прогулки по лугам и лесам. Кино в разрушенной церкви без крыши, ларек с конфетами, огромные костры из елок, карнавалы. На воротах часовые — матросы с автоматами, сзади, правда нет и забора не было, но тогда не было ни Фишера ни Чикатило. Возможно, мои претензии к внешнему миру всегда соответствовали его размерам? Впрочем, я и сейчас счастлив — правда, не вылезая из долгов.

Я ехал в лагерь и пытался представить нашу встречу. Что говорить вожатым кто я? Как все будет выглядеть? Поцеловать ее или нет? Я ехал на перекладных электричках и вышел на промежуточной станции. Я так быстро сорвался из дома, что не побрился (а щетина-то седая). И теперь, купив вставное лезвие и смочив щеки слюной, брился перед зеркалом прямо в универмаге. Для Нэр я купил сок, шоколад и апельсин.

В лагере все по написанному в письме. Никакой охраны, спокойно прохожу в корпус, говорят — в соседней палате, стучу туда, мы бросаемся навстречу друг другу и целуемся. Только что она находилась в центре внимания группы девчонок, совсем еще детей, что-то им рассказывала. Мы вышли на улицу. Такое же запустение, как и в Ду. Было видно, что когда-то здесь все было крепче и дороже. Я фотографирую ее с подругой, на баскетбольной площадке, на рыбе среди пруда. Она говорит о каких-то несчастных детях, после какой-то беды приютившихся в лагере, и уже бежит за ними, чтобы и их сфотографировать, но их уже увезли — смена и так скоро кончится. Она ведет меня в мрачную столовую — скоро ужин. Нэр просит меня остаться на ночь и завтра еще будем гулять, но у меня нет денег на водку для вожатых. И я уезжаю.

У ворот мы пропускаем каких-то детей с родителями и я целую ей руку, как поэту, и она несется вскачь к себе в корпус, подпрыгивая как ребенок. А вот и стихи:

Вернемся к той же самой записке, что я нашел в двери. О, ужас! Злой папа настаивает, чтобы Нэр не валяла дурака с искусством, а поступала бы на медицинский, чтобы продолжить стоматологическую династию и передать ей со временем из рук в руки семейное дело. Он записал ее в биологический класс гимназии. Нэр в смятении, чуть ли не готова бежать из дома…

Мне быстро удалось ее успокоить. Хочешь быть художником — будь. Но для этого вовсе не обязательно получать специальное образование. Вот я же художник и никуда от этого не деться. В любой стране я смогу подтвердить свой талант, просто нарисую что-нибудь. Каков я как художник, сколько стою — другой вопрос. А гимназию все равно надо закончить. Минимум образования и аттестат зрелости на пороге взрослой самостоятельной жизни не помешает. То, что тебя записали в биологический класс, тоже ерунда. Всегда старайся извлечь для себя максимум пользы из того, что имеешь, а потом — тебя насильно заставляют сдавать экзамены в медицинский, но ты можешь все их завалить, и никакой папиной смазки не хватит, чтобы такую дуру приняли в вуз.

Кажется, она успокоилась, и следующие два года спокойно училась — то в биологическом, то в гуманитарном классе.

И вот снова и снова я еду и еду к Нэр в ее дурацкий молчаливый Ду. Сиденья хоть и мягкие, но к концу дороги сидеть невозможно. А вот и она — мое сокровище. Что-то маленькое в шутовской детской шапочке промелькнуло на перроне (она говорила — кошу под гнома). Но это же не та станция!!!

Хоть и спросонья (она звонила вчера вечером, и я мог напутать), все же сдерживаюсь, выглядываю из дверей, вглядываюсь в "гнома" и — еду до своей станции. Вот и она, моя, настоящая Нэр! А тогда кто же был там? Она смеется и показывает мне свой город. Вот наш Биг Бен, почетные люди (на стенде нет ни одного портрета), памятник Глинке у детской музыкальной школы (кажется, я здесь даже училась), набережная реки Во. Мы гуляем, пьем пиво из одной банки, я балдею, я счастлив, мы едем в ее гимназию и в автобусе контролер не просит меня предъявить билет, принимая за пенсионера, а у Нэр оказывается детский проездной.

Вам что, десять лет? И я плачу за нее штраф. Иногда в Мо я плачу за нее в туалете или она убегает на какую-нибудь помойку.

В гимназии (снаружи здание совсем убогое) она спрашивает у меня, как мое отчество, говорит учительнице, что я родственник, и — свободна. Смеется — сейчас получила четверку (когда только успела).

Как-то мы заходим с ней в кафе при магазине. У меня болит подбитый на улице глаз. Белок весь красный, и в глазах двоится. Как у Дэвида Боуи — говорит она с восхищением (это ее бывший кумир).

Мы пьем вермут и кофе, я читаю ее сочинение о ее любви с режиссером местной телестудии и удивляюсь. Она говорит, что это выдумка.

— Буду мучить Кузю, — кричит дочка моего сына, когда я прихожу к ней домой из больницы, где лежит ее отец со сломанной ногой.

Кузя — наш с сыном кот, который живет у нас уже восемь лет. Внучка моложе кота на два года, а Нэр моложе сына на четырнадцать лет. И вот приходит год, когда внучка идет в школу, а Нэр оканчивает свою гимназию. Ну а я — вдовец с десятилетним стажем. Задачка для школьников… Когда вы женитесь на своей подружке? — это опять внучка, ее мама выходит замуж каждые полгода.

О, Нэр. Не знаю, как, но я попал в патологическую зависимость от тебя. Если нет звонка — читаю письмо, нет письма — пучу глаза на фотографии или разглядываю негативы. Или думаю, где ты сейчас, что делаешь, чем занята. Вспоминаю прошлое, думаю о нашем будущем.

Я готов отдать тебе все, что имею: Кузю, квартиру, свой знаменитый шкаф прошлого века. А тебе безразлично и не нужно. Ты пишешь, а я читаю:

Кто-то ей дороже и интересней меня просто потому, что всегда рядом и под рукой.

Глупая Нэр! Я люблю тебя как чайка — рыбку, бабочка — нектар, ящерица — горячий песок, кувшинка — воду, шнурки — ботинки, как ребенок маму, как девочка шоколад, как шахтер шахту, огонь — дерево, дождь — грибы, луна — звезды, романы — книжные полки, негр — белую, китаец — индианку, как спички огонь, как вода — камни, люблю тебя как африканец танцы, как беременная — селедку, как молоток — гвозди, как банан — свою шкурку!

Без тебя я умру — и даже чуть раньше, чем тебя не будет на свете! Почему я не женщина, а ты не мужчина? Я бы родила тебе сто детей — пятьдесят мальчиков и пятьдесят девочек. Черного, красного, желтого и белого цвета. Двух-трех в полоску, как зебры, трех-четырех пятнистых, как леопарды, двух похожих на стрекоз, трех — на стрижей. Пятнадцать-шестнадцать даунов, парочку близнецов с болезнью Паркинсона. И всем бы меняла пеленки, кормила бы грудью, укладывала бы спать и рассказывала, какой у нас самый красивый и умный папа — Нэр!