Читаем Черная кошка, белый кот или Эра милосердия-2 онлайн бесплатно

Я медленно выплывал из душного дурмана беспамятства. С неимоверным трудом поднимались склеившиеся веки. Было ощущение, что к ним привесили многотонный груз. Наконец я смог их разорвать. Перед глазами маячило смутно различимое белое пятно.

Потолок…

«Странно… с совсем незнакомыми мне разводами…».

Слабость в теле неимоверная… рук не могу поднять и во рту поселилась великая сушь…

«Это что ж за похмелье-то такое…? Что ж я вчера пил-то? Не помню ни черта! Так вроде я вчера не пил… или это было позавчера?», — память наглухо отказывалась работать. На этом мои мысли и закончились. Сбоку кто-то застонал. Попытавшись повернуть голову, чтобы посмотреть, я получил такой разряд боли в голову, что с коротким стоном провалился в блаженное беспамятство.

Новое «пробуждение» принесло все ту же муть — рваные пятна размытого белого, которые чуть спустя собрались во всё тот же потолок с незнакомыми разводами. Неимоверное усилие, чтобы собраться и посмотреть… — снова сожрало все силы. Запекшиеся губы никак не хотели выдавить из себя хоть звук. Язык сухим рашпилем ворочался во рту.

Сил не было — совсем. Глаза закрылись.

«Все-таки я отравился водкой… Помру, наверное, скоро», — привычно и бодро пошутил я. Привычная шутка — успокоила.

Мысль о скорой смерти оставила лишь серый налет равнодушия перед коротким ужасом возможного и уже наверное привычного мне — «Ничто». Проложила к нему зыбкий мостик.

«Нет, не умрешь ты скоро…», — послышался вдруг горячечный шепот умирающего кого-то. Кого-то, кого я ощущал почему-то неимоверно близким. А у меня было чувство дежавю. Я сам себя начал убеждать — «Все нормально…

Это просто «белочка» от «паленой» водки… А я просто рехнулся». «Да, нормальный ты! Ты жить будешь — долго. Я знаю!», — кто ответил мне внутри меня. «Помираю я, брат…», — горячечный шепот заторопился сказать что-то важное… что-то — что для него важнее жизни. Как последнее — «Прости»… или «последняя воля»…

«Не успел я… не успел — отомстить», — внутри меня плеснула, разлилась половодьем насквозь знакомая, но не моя… не моя, но такая знакомая… — черная подсердечная злоба.

«Ты отмсти за меня… А то что ж это получается — зря всё? Зря я столько воевал? Зря дожил до Победы? Не погиб, не скурвился… — зря!? Расслабился я… поторопился… — мир ведь. И вот результат… — убили меня…», — голос слабел. Он торопился успеть сказать… передать… объяснить.

«Знаю я… — ты жить будешь…! Мертвым… им ведь ненадолго будущее открывается… — ты знай это!», — горячечный шепот наливался убеждением. «Я хоть — коммунист и полный материалист… но поклянись мне… Христом богом молю… — поклянись, что прикончишь ты этих тыловых крыс! Хоть одного этого — доктора. Убей эту суку!!!».

Я промолчал… но начал понимать, что меня колотит от ненависти — чужой.

Чужой, но постепенно как-то становившийся моей…

Меня опаляли изнутри чужие чувства. Бились внутри какими-то волнами, что-то размывая. Взламывая защитную корку наплевательства на всё и всех. Смывался пепел со сгоревших надежд и погасших чувств. Ненависть подтачивала изнутри и билась как волна об утес, об тот черствый панцирь равнодушия, которым я оброс за многие годы и который помогал мне зачем-то жить.

«Ведь любил же ты когда-то?», — с невысказанной надеждой прозвучал голос.

«Любил…», — нехотя согласился я. С циничной усмешкой вспомнив сбежавшую от моего пьянства по выходе на пенсию, жену.

«Отомсти за меня, брат! Те, которые меня убили — бог с ними. Ты достань тех сволочей… — кто виноват…», — шепот бился внутри головы и уже начинал восприниматься, как мой собственный внутренний голос. «Я когда понял, что помираю… бога попросил!!!», — голос взлетел и опустился, «… и черта попросил… — душу возьмите — но отомстить дайте!!! Видать кто-то меня услышал…», — чужие слова и чувства распаляли меня изнутри огнем. Огнем почти забытых страстей молодости… Яркостью чувств, когда и я… вот так вот — искренне и чисто, мог любить и ненавидеть.

«Ты живи, брат!», — голос заторопился. «Чую я… — всё. Вышло оно… — время у меня. Так что? Отомстишь?».

«Зачем оно мне?», — задал я вопрос в никуда, то ли — самому себе, то ли — этому голосу-шепоту.

«Ты — честный… я знаю!», — с какой-то обреченностью заторопился голос. «Если пообещаешь — сделаешь…», — голос слабел.

«Оно мне надо…?», — я по-прежнему ничего не понимал. И тут сжигая себя, щедро бросая в стороны последние секунды жизни — чужая… или теперь уже моя ненависть — окаменела. Оледенила все внутри и плеснула черной вспышкой под сомкнутые веки… опалила… окаменила скулы до звона… И черной плитой упал мне внутрь кусок чужого знания или памяти… калейдоскоп непонятных пока мне картинок… с каждым появлением которой, приходило понимание, и чужое чувство отчего-то — становилось моим…

… свежий, ещё не оплывший под дождями могильный холмик на краю старого кладбища…

… какие-то нелепые завявшие полевые цветы на нем…

… слезы неверия и злого бессилия…

… крест, с прикопленной уже покоробившейся фотографией…

… злые слезы, бегущие по щекам и не приносящие облегчения… … лица каких-то баб-соседок с презрительно поджатыми губами и с повязанными по-старинному платочками…

… холеная простецкая морда с румянцем во все щеки…

… станционная темнота с яркими пятнами света и густыми тенями от привычно-ненавистной полной луны…

… чей-то голос на секунду отвлекший внимание…

Удар…

Тьма…

… и ненависть… Дикая ненависть… к сытым тыловым крысам… Особенно к одной… которая украла самое дорогое — ЛЮБОВЬ…

«… МОЮ любовь!?».

Как фотовспышка в темноте, как удар пули в грудь… пришло понимание — кто и почему попросил меня.

«Согласен я…», — прокричал я в никуда.

И чужое чувство — стало моим… и чужой долг — перешел на меня… Но мне никто не ответил. Я испугался… испугался того, что старлей Серёга уйдет… или ушел навсегда — и не успеет узнать, что за него отомстят. — Я убью его! — «заорал» я внутри и захрипел «снаружи». — Слышишь парень… — убью!!! Я отомщу! Я клянусь те…

И снова на меня свалилась «спасительная» и проклятая тьма беспамятства… Уже проваливаясь в мертвую зыбь безвременья, в эту удивительно растянувшуюся секунду, я вслушивался в наступившую тишину. Сведенными железной судорогой руками… зубами… волей… неизвестно чем, я цеплялся за сознание, за ускользающее это мгновение… Я не давал себе уйти в темноту и забвение, куда тянула меня неведомая сила.

Мне надо было!

Я ДОЛЖЕН был знать!!!

Что меня УСЛЫШАЛИ…

Я хотел, что бы ОН — ЗНАЛ… что есть она — это долбанная СПРАВЕДЛИВОСТЬ! Есть! Бывает! Пусть только для него одного… — ЕСТЬ! Я беру на себя этот долг.

Последняя милость к сгоревшему внутри меня незнакомому парню — должна быть!

Иначе и жить не стоит…

И я услышал хрип шепота: «Спасибо, брат… я — верил!».

Я понял, что и он цеплялся за последние крохи жизни… — чтобы услышать… и ответить мне…

Я проснулся лежа на кровати, чувствуя мокрую и тонкую нитку слюны на щеке. Сил повернуть голову и хоть вытереть щеку об подушку, не было. Выплыв из какого-то кошмара с чужими разговорами я теперь попытался понять, где я. Сил не было ни на что — даже повернуть голову. Я скосил глаза. Я лежал на кровати, укрытый до подбородка насквозь казенным одеялом. Высокие потолки, обшарпанные стены, закрашенные до середины зеленой краской. Мне видно ещё пару кроватей с ранеными…

«Госпиталь?»

«Какой к черту — госпиталь, если я давно не служу?»

«Значит больница. Только странная какая-то — уж больно старая и убогая» — это мне было понятно по старой и ободранной двери. «По идее — должны были в «Травму» или во «Вторую» привезти…».

«Я вчера…»

«А что было вчера?»

«Шёл домой…»

«Шёл…?»

«Шёл — да не дошёл…».

«Точно!».

Теперь, наконец, припомнился мне, и вчерашний день… Я устало прикрыл глаза. Как обычно — я собрал книги, которыми торговал на рынке. Аккуратно сложил их в коробки и оттащил в камеру хранения. Прикупил бутылочку, колбаски на еду и закусь. Огурчиков с помидорчиками… как всегда со скидкой. И отправился домой. Дом…

До-ом… — тьфу! Паршивая комнатенка в коммуналке, которую я «выкружил». Да моя «огромная» пенсия в пять с половиной тысяч от родного государства. Из которых две с лишним съедала «коммуналка». Оставшихся «деньжищ» могло хватить только на молочко с хлебушком. Это здоровому-то мужику!? А если семья? Их чем кормить? С-суки! Поблагодарили меня… да что меня — всех военных. Много таких…

Ладно я, живу — один. С семьей не сложилось. Сам виноват. Ну пью, и что? А кто от такой жизни не запьет? Святые? Наших бы правителей с депутатами на такую пенсию. Поглядел бы я на них. Пристроился книгами торговать. Не пыльная работёнка, да и книги читать я очень люблю. Безумно люблю — если быть точнее. А если покупать, то никаких денег не хватит. В бандиты идти или в предприниматели? Не, не хочу… Да и недолго уже мне осталось. Потому, плевать мне на все… и на всех. И на себя в том числе. Ничего не хочу. Есть выпить — вот и всё счастье для меня.

Да, спиваюсь я потихоньку — и что? Или уже спился, как и многие. Только вот «паленой» или сомнительной водки я не покупаю. Для этого работаю и от скуки. Можно ещё в охрану было пойти. Но не интересно мне… А так? Жизнь — тихо прошла мимо… Просвистела скорым курьерским поездом. На прощание, показав красные стоп-сигналы удачи. Промелькнул в безумном беге мимо моих глаз — вагон-ресторан, где за красивыми стеклами на мягких диванах — ели-пили, веселились новые хозяева этой жизни. Жизни, где мне — здоровому мужику не оказалось места.

«Служить бы рад — прислуживаться тошно!» — лучше и не скажешь. Не стал я ни на ходу вскакивать, ни цепляться за последнюю подножку уходящего поезда. Плевать! Мне теперь плевать на всё… и всех. Я не жалуюсь на жизнь. Не прошу снисхождения. Ни жалею об упущенных возможностях. Случись чего — я ведь опять рвану на баррикады, как когда-то.

Жизнь?

Что вы можете знать о ней, о моей жизни? Жизнь — дерьмо. И я — дерьмо. Потому что — смирился! Не возвысил голос, не стал трибуном, обличающим порок и вещающим всем — истину.

Потому что ЗНАЮ — против системы нельзя бороться. Толку-то орать? И кому-то что-то доказывать. Это просто изощренный способ самоубийства. Вот кем-кем, а им я никогда не был. Только такой глупой и бесполезной смерти мне и не хватало. Серые будни, которые без цели и смысла — текут мимо… Это жизнь?!

Здоровье, которое осталось на многочисленных «точках». Это жизнь?! Те таблетки, которые я сейчас жру горстями — цепляясь за последние остатки здоровья. Это оно — наступившее «прекрасное далёко?». То, ради чего я рвал жилы? То, ради чего я служил?

Осталась тлеющим угольком в душе — тупая надежда на что-то… Что — «может и я… пригожусь!». Вот это жизнь?!

Постоянно думать о куске хлеба? Жизнь?

На что она мне — такая? Нет достойной жизни? Нет! А та, что есть сейчас — и на хрен не нужна. Вот так-то.

Вся эта привычная злость моментально промелькнула в голове.

Так что же было вчера?

А вчера… а вчера я получил по башке. Вот это наконец, припомнилось. И губы искривились тенью презрительной улыбки.

Я опять ввязался по-глупому, в чужую разборку. Опять! Вот же я дурак. Всё мне мало.

Шел ведь — никого не трогал. Какие-то придурки лет по пятнадцать-семнадцать с упоением громили остановку. Черт их знает — кто? Очередное общество недовольных. Какое-то единообразие в одежде и аксессуарах у них наблюдалось…

Ну я и влез. И вот зачем мне это надо было? Ведь все мимо, шли и помалкивали. Да и нет почти никого, если честно. Менты бдят в другом месте, где бабла можно по-легкому срубить. Пьяного потрясти или поесть на халяву… Вот они красавцы. Подросли волчата. Делать им нечего. А любимому государству на всё насрать. Им ведь всем — чиновничкам, украсть побольше надо. На любом уровне. Ни пионеров, ни комсомольцев — нет. Домов пионеров — нет, секций — нет. Главное, идеологии — нет.

«Обогащайся!» — это что ли идеология?

«Учись — и станешь богатым?» — кто верит в этот бред?

«Осваивай профессию и зарабатывай бабло!»… — это призыв?

Тупари! Сколько из них — наивняков молодых прорвется? Кто готов угрохать лет пять-десять на образование или профессию. В молодости год — целая вечность. А тут пять или десять…

А если таланту нету. А если он из простой семьи… Ах, да! У нас ведь и кухарка может государством управлять — вот и доуправлялись. Экономика ребятки — это НАУКА. И законы у неё есть — просчитываемые. Когда спохватились… А-а… образование, да. Оно нужно. Очень нужно. Только вот оно-то нынче платное… и дорогое. Тьфу.

«Талант — пробьется!». Наплодили штампов для дураков. Откуда он — талант?! Если папа пьет или его и вовсе нет? Если культуры — нет. А откуда культура? Она ведь на уровне семьи взращивается. А когда все разговоры вокруг — «кто и что купил». «Как приподнялся!». Не заработал, а нажил.

Вот и получили волчат на улицы. Протест. Не могут заработать — делать нечего. И вот результат. Немного пока их. Но это только пока. Уж я-то знаю. Это ведь общественный протест — даже это хулиганство. Симптом-с. Больного общества. Ну не смог я пройти мимо… Не смог! Вот такой вот я дурак.

— Вы что сволота делаете? — заорал я. — Люди где от дождя укрываться будут?

На меня посмотрели без опаски. Один и не «качок».

— Пошел ты на хрен, дед! Пока и тебя не отрихтовали, как и эту остановку.

Без особой злобы послали. С ленцой, без опаски…

Ой, как зря. Мне ведь плевать. На все плевать. И на них и на свою жизнь. Мне все равно. Равнодушный давно я. Может и старый. Может… Но вот удар у меня поставлен — как надо. Навыки-то не пропьешь. Не врите. Мне не врите.

Первый купился на резкое движение левого плеча — привычно дернулся. И нарвался на мой кулак. Минут несколько он полежит. Я рванул к следующему. Рывок и короткий удар ногой в голень он пропустил. В его колене что-то явственно хрустнуло, и он взвыл. Я знаю — больно. Очень больно. Он ждал атаку в верхний уровень. Я ведь ему явственно показал, куда бить буду. А ударил по-другому, подлец.