Читаем Стратегическая культура России. Выводы для Украины онлайн бесплатно

Несколько вступительных замечаний. Это не историческое стратегическое исследование. Я не претендую на лавры историка или ученого, адепта храма науки. Это просто определенные мысли для прикладной аналитики. Но они имеют чрезвычайное прикладное значение, потому что мы имеем дело с Российской Федерацией; мы можем ее любить, не любить, хотеть или не хотеть к ней присоединиться, но это реальность, которую следует иметь в виду.

Для нас в этом исследовании не важно пытаться понять, как это произошло, или пытаться реконструировать события. Для нас важно, как это воспринимается российскими деятелями, теми, кто принимает и воплощает решения.

Я в определенном смысле сам считаю себя продуктом российской стратегической культуры, который прочувствовал на себе большое влияние этой культуры. Как и некоторые люди в этой аудитории, кто учился в российских вузах. Могу сказать, что эта версия имеет очень далекое отношение к реальным историческим событиям. Но она является догмой, и из нее исходят при оценке ситуации.

То, о чем я буду говорить, – это не какие-то железные законы истории. Это определенные тенденции, которые, скорее всего, повлияют – а может, и нет. Но, скорее всего, повлияют, потому что человек, и русский человек в том числе – существо ленивое, выдумывать что-то новое ему лень, и он будет брать то, что есть.

Что такое стратегия? По классическому пониманию это сочетание целей и средств. Большая стратегия – это стратегия на уровне государства, которая не ограничивается только военной темой, а и сочетается с экономической стратегией. То есть, стратегия достижения целей государства, как ее понимает правящий класс.

Стратегия формулируется людьми, живущими в определенном социуме. Культура, которая нами понимается как совокупность обычаев, задает условия для создания и реализации стратегии. Потому стратегию создают не в башнях из слоновой кости, а люди при реальном общении. Они закончили те или иные вузы, читают ту же литературу, смотрят фильмы, находятся под влиянием одних и тех же общественных мифов. Может, они более циничны, может, менее, но все они являются продуктами доминирующей в обществе культуры.

Начинается все, как это очень часто бывает в общественных исследованиях, с англичан. Жил-был этакий капитан британской армии Бэзил Лиддел-Гарт, который был ранен, после этого его уволили из армии как героя войны, и он решил стать журналистом. Он был очень талантливым человеком, и его военная колонка в «Таймс» в 1920-30 годах осуществляла главное влияние на формулировку внешней долгосрочной политики Великобритании в этот период. Он был едва ли не самым уважаемым и мощным политическим обозревателем в сфере безопасности тех времен. И в 1932 году он начал писать книгу – «Британский способ ведения войны» («British Way of Warfare»).

Само понятие стратегической культуры введено в 1974 году в докладе Rand Corporation, который написал Джек Синдер. В нем он анализировал советскую ядерную стратегию и стремился понять: какие, собственно, решения могут принимать советские генералы, советские руководители, – исходя из той информации, которая у него была.

Мы знаем, что СССР был очень закрытым образованием, и в Штатах пытались понять – как эти вот россияне думают. Для этого понимания и было введено понятие «стратегическая культура».

Развивал это понятие Сэмюэл Грейф, тоже американец, который определил, что стратегическая культура является контекстом формирования стратегии. Это не детерминант, но условие.

Традиционная британская стратегия – это была стратегия непрямого действия и морская стратегия, но в Первой мировой войне они вели классическую стратегию истощения. Что привело к огромным потерям и совершенно не соответствовало стратегической культуре Великобритании.

Вьетнам. Опять-таки, совершенно не присущая американской стратегии стратегия очень жесткого подавления партизанского движения, она не отвечала традиционным подходам к борьбе американцев с повстанцами, но такое было.

Дальнейшее развитие понятия сделал Альфред Джонсон в 1995 году, который дал такую формулировку: «Стратегическая культура – это культурные условия, ограничивающие стратегический выбор».

Он определил два уровня этой структуры – базовые предположения и оперативный уровень. Базовые предположения – это, собственно, видение мира, а оперативный уровень – это те приемы, которые используются другими обществами в ведении войн.

Механизмы формирования:

– институциональная память;

– образование. Если мы говорим о Российской Империи, это, прежде всего, Николаевская военная академия Генерального штаба, Училище правоведения, Лазаревский институт востоковедения, в меньшей степени – Московский, Петербургский и Киевский университеты, колторые формировали чиновничью и военную элиту того времени. Сейчас это военная академия Генштаба и МГИМО. Это два столпа в современном российском обществе, где исследуются и сохраняются традиционные подходы;

– книги. То есть, популярная культура. Я бы хотел обратить ваше внимание на такие, казалось бы, очень смешные две книги Андрея Митяева – «Книга будущих командиров» и «Книга будущих адмиралов». В них, собственно, заложено буквально манифестом, как русские – советские русские – думали о войне, и какие основные подходы здесь могут существовать. Очень серьезное влияние на стратегическую культуру современного поколения российских лидеров, безусловно, произвел Валентин Пикуль, не самый массовый имперский писатель и воспеватель КГБ Юлиан Семенов.

Российская стратегическая культура исторически основывается на очень мощном культе силы. Кто сильнее – тот и первый. Из чего это возникает? Из традиционной дилеммы безопасности. Если существуют различные силы, они должны каким-то образом находить баланс. Если мы повышаем военные расходы, то наш оппонент их также повышает. И если мы не будем повышать, то и оппонент не будет повышать, и это это лучшая ситуация, – но для этого должно быть доверие.

Доверие в международных отношениях и особенно доверие между соседями России и Россией никогда не существовало, поэтому Россия выбирала путь аннигиляции оппонентов, максимального увеличения вооруженных сил. И этим не только не повышала безопасность, а наоборот – уменьшала ее, и таким образом приближалась к еще более сильным оппонентам. Уничтожили Польшу – пришли в Австрию и Пруссию. Уничтожили Германию – пришли к англосаксонским территориям.

И собственно, эта дилемма безопасности и формулирует комплекс угрозы, который лучше всего был сформулирован товарищем Лениным в «Письме к американским рабочим»: «Мы – осажденная крепость, и весь пролетариат мера должен нам помочь».

Исходя из этого, в России возникает не экономическая необходимость – как это было в классических морских империях, британской или французской, а потребность на основе вот этой дилеммы безопасности. Мы должны захватить соседей, чтобы создать пояс безопасности; создав пояс безопасности, мы приблизились к более сильному противнику и должны идти дальше. Империя как ответ на угрозу. Это провоцирует незрелую внешнюю политику, которая основана не на поиске компромисса, а на силовом столкновении. Возможно, кроме петербургского периода – 1720-1917 годов, эти двести лет весьма специфические для российской истории.

Очень важная особенность российской стратегической культуры – это нечувствительность к потерям. Как это сформулировал Сталин – «бабы новых нарожают». Россия на протяжении своей истории, начиная с последних двухсот лет, обладала самым большим человеческим потенциалом на европейском стратегическом театре, и поэтому могла себе позволить такой подход.

Важный момент, который следует понимать: русские воспринимают мир как игру с нулевой суммой. Где мы проиграли – там они выиграли. И наоборот. Ситуация «выиграл – выиграл» ими не воспринимается.

Какие существуют средства? Жесткая сила, мягкая сила и структурная сила. И я отдельно определил еще одну составляющую, о которой мы поговорим далее.

Что очень интересно – за исключением петербургского и частично советского периода настоящая русская стратегия никогда не опиралась на писаные документы. Все, кто читал «Войну и мир» Толстого, помнят его плохо скрываемые издевательства над немцами, о стратегии Аустерлицкого сражения. Первая колонна марширует туда, марширует сюда, марширует туда… Все знают известные сталинские слова о том, что «гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить».

То есть, советская стратегия относится к классу стратегий, которые «возникают» – появляются под влиянием обстоятельств и являются результатом ситуативных ответов на возникающие вопросы.

Российскую стратегическую культуру характеризует четкое понимание целей. В украинском случае мы очень четко видим, чего они от нас хотят. «Мы один народ». Что это значит? Мы должны быть одним государством, управляемым из Москвы. Ну, может быть, двумя государствами, но чтобы управление из Москвы. Все ясно, все понятно, никаких вопросов нет.

Достаточно четкое постоянство инструментов – мне не очень хотелось бы углубляться в историю, но последние двадцать лет в отношении «мятежных» стран применяют один и тот же набор инструментов. Начиная с Литвы 1990 года – «отключим газ», подрывная деятельность, русскоязычие и так далее. Постоянство инструментов – но при этом чрезвычайная гибкость в определении путей. Они меняют их на ходу. И здесь очень важно понимать – русские идут до тех пор, пока их пускают. Удается – идут. Как только встречают сопротивление – они достаточно гибко пытаются его обойти. Но только когда почувствовали, что это сопротивление настоящее.

Когда мы говорим о Российской империи и ее поведении на западных рубежах – в Украине, Беларуси и Польши, и поведении в Средней Азии – это принципиально разные поведения, происходящие из различных условий, различных подходов и т.д.. Если Россия выступает на тех территориях классической колониальной державой – если посмотреть поведение французов в арабских странах, то поведение русских в Ташкенте при губернаторе Кауфмане – это классическое поведение европейской колониальной империи 19 века.

А вот на территории бывшей Польской империи, Речи Посполитой – поведение принципиально иное. И это требует отдельных исследований.

С чем это связано? Это определенная спекуляция, но русская идентичность на протяжении последних 400-500 лет основывается на отличии от Запада. Все 19-20 века, когда в России существует общественная дискуссия на эти темы, – это дискуссия между «западникам» и «славянофилами». Соответственно, отношение к Западу и формирует подходы россиян на этом театре.

Можно выбрать четыре периода – от Ивана Третьего до Алексея Михайловича, от Петра Великого до Николая II, советский период и современный. Каждый из них характеризовался своими особыми условиями, но об этом можно говорить бесконечно.

Способы построения империи

Следует четко понимать, что построение империи для России – дело не государственное, а всенародное. Империя строилась и властью, и бизнесом, купцами, и подданными – казаками, беглыми людьми и так далее. Особенно – частная инициатива. Захват Сибири начинается с чего? Строгановы, Ермак. Все читали классическую книгу «Всеобщая история, обработанная Сатириконом». Где очень четко характеризуется захват Сибири, где Иван Грозный спрашивает – а почему Ермак сам к нему не приехал? «Ну так он же в ссылке».

Или история капитана Невельского, захватившего Амур и десятки тысяч квадратных километров территории в Китае. По собственной инициативе, его адмиралтейство разжаловало в рядовые матросы, а затем был этот известный анекдот, что Николай I его встретил у входа в Зимний дворец, провел по анфиладе комнат и в каждой приветствовал – поздравляю, мичман Невельский, поздравляю, лейтенант Невельский, и, наконец, до поздравления контр-адмиралом Невельского дошло. И сказал классическую имперскую фразу: «Где российский флаг был поднят, там он спускаться нэ должен».

Важный момент российской стратегической культуры – это подход глубокого проникновения. Задолго до Наполеона российские военные компании строились на блицкриге, попытке захвата столиц врага и диктовки ему своих условий. Поход на Стокгольм Петра, очень глубокое проникновение во время Семилетней войны – когда российские войска высаживались даже в Бельгии, корпус Суворова – в Италии, наступление на Париж в 1815-м… Базовая стратегия России в крупных войнах – это захват столиц, и из столицы они уже диктуют условия мира.

После создания такой огромной империи с некоторых пор главным беспокойством стал не только внешний враг, но и враг внутренний. Как говорили в российской армии – «враг унешний и враг унутренний». Так вот, «враг унутренний» становится предметом особого беспокойства, и ответом на это становится особая милитаризация общества.

Не только в ответ на внешних врагов, а прежде всего как ответ на внутренние проблемы. И именно поэтому создание Александром I Корпуса внутренней стражи – будущих внутренних войск Министерства внутренних дел, и именно поэтому – милитаризация полиции, и именно поэтому – корпус жандармов военный. В Советском Союзе это приобрело еще большие масштабы.

Очень важно то, что у русских, несмотря на известный с подачи маркиза де Кюстина тезис об их принципиальном положении на военную силу, – это так – но у русских на западном театре (на восточном ситуация принципиально отличается) впереди шли не военные, а шпионы. Войска приходили в самом конце, когда происходило разложение общества, против которого шла война.

Как именно шло разложение? Формирование сетей влияния, инфильтрация. Это можно рассматривать еще с 18 века, есть прекрасная монография российских авторов «Российско-польские отношения 1754-1770гг», где описывается, как именно они работали с польскими элитами. Как посол в Варшаве, выполняя фактически роль проконсула, покупал, помогал польским федерациям, способствовал распрям внутри польского общества.

С другой стороны, инфильтрация означает принципиальное разрушение институтов. Мы знаем, что как только 1792 году в Польше принимают конституцию третьего мая, Екатерина Великая пишет письмо прусскому королю, где говорит: вы знаете, что я не хотела окончательного уничтожения Польши, но если они создают сильные институты, восстанавливают сильное государство, то оно будет проблемой для наших интересов, и его надо загодя уничтожить. Об этом письме очень ярко и увлекательно говорил господин Саакашвили в своей ооновской речи. Она – как для таких речей – очень неглупа.