Читаем Острова Тубуаи онлайн бесплатно

Когда мне было лет десять-одиннадцать, я придумал игру. Она называлась «забить место».

Городок, где мы жили, стоял в степи. Самая близкая от нас речка, Урулюнгуйка, протекала в шестидесяти километрах, и купаться нам было негде. Но в каком-то году на краю нашего городка собрались строить новые дома. Стали рыть котлованы, класть фундамент. Вдруг из-под земли хлынула вода, затопила котлованы, и строительство прекратилось.

Для нас, пацанов, это было счастье. Вода в образовавшихся карьерах была, конечно, не слишком чистая, зато с высоких берегов можно было как угодно нырять — и солдатиком, и вниз головой. Но пока я не придумал эту свою игру, нырять никто не решался. На дне оставалось много строительного мусора — бетонные плиты, арматурина, кое-где из воды торчали штыри и доски. Взрослые, узнав, куда мы ходим купаться, пороли нас нещадно. Но мы все равно удирали, несмотря на запреты и порку, и проводили там целые дни.

Игра была такая: мы находили место, где никто из нас еще не купался и не знал, какое здесь дно, глубоко или мелко, и с разбегу ухали в воду. Прыгнуть солдатиком считалось так себе — по-бабски. Заслуживал уважения только прыжок вниз головой. В этом был риск — сигануть туда, где не знаешь, что тебя ожидает, разобьешь себе голову или войдешь в воду свободно, как птица в небо, «забьешь место» и оно будет твоим на вечные времена. Для себя мы так и отмечали: Валькино место, Сашкино место, Чикино место. И без милостивого разрешения хозяина никто из нас не купался на этом участке карьера.

Сейчас я понимаю, как нам, дуракам, везло. Никто не переломал себе рук-ног, никто не расшибся насмерть. Все же, как раз в начале нового учебного года, был один случай, после которого мамаши запретили пацанам со мной водиться и сами избегали меня как чумы или холеры.

Это было, кажется, последнее место, которое мы за лето не опробовали. Мы разделись и кинули жребий (перед тем как прыгнуть, мы всегда бросали жребий). Выбор пал на меня. Я подошел к краю обрыва, глазами наметил круг, куда полечу головой вниз. Мы понимали, что это место, наверное, самое коварное из всех. Это был совсем узкий проливчик, соединяющий два котлована. Из воды торчало два или три штыря, а в середине высовывалась из воды, точно льдина, бетонная плита. Я все стоял на краю обрыва и не решался оттолкнуться. Страх полз по моему телу, заставляя мышцы непроизвольно сжиматься. Казалось, что под кожей у меня завелась маленькая змейка — я чувствовал ее настолько отчетливо, что, кажется, мог с точностью до миллиметра отследить путь ее передвижения. Я уже готов был отказаться от этой затеи.

Вдруг кто-то из пацанов сказал: «ну его, пес с ним… прыгать еще… кончай, Андрюха». Это придало мне решимости. Я оттолкнулся, но в последний миг оступился и полетел не в намеченное место, а немного в сторону, ближе к бетонной плите. Летел я секунды две, не больше. И за это время успел попрощаться со всеми, кого только вспомнил, даже с собакой Тяпкой, которую у меня украли три года назад.

Но я не разбился и вошел в воду, точно ложка в молоко. Когда я вынырнул, отфыркиваясь, услышал восторженные крики пацанов. Они кричали «клево» и другие наши словечки. Я вылез на берег как герой — грудь колесом, и стал скромно принимать поздравления. Мне пожимали руки, хлопали по плечам и по спине, говорили, что я «молоток».

Следующим прыгал Валька Кулешов. Он разбежался, оттолкнулся и красиво вошел в воду точно в том месте, которое я для себя наметил. Не прошло и секунды, как он показался над водой. Сначала мы увидели его спину, потом голову, он держал ее двумя руками. Потом Валька встал, и вода была ему по пояс. Он стал медленно поворачиваться к нам, но вдруг согнулся пополам и упал лицом в воду. Мы кинулись к нему, вытащили на берег и положили на песок. Наклонились над ним, еще думая, что, может быть, Валька прикалывается. Он лежал, немного склонив голову набок, глаза его были закрыты. Никаких признаков, что он зашибся, мы не видели. Кто-то уже ухмыльнулся, приподнимаясь с колен. Но вдруг песок под Валькиной головой стал темнеть. Мы смотрели на это темное пятно, еще ничего не понимая. Кто-то приподнял Валькину голову. Кожа на затылке была содрана и сочилась кровью. Валька на глазах бледнел, и лицо его приобретало бетонный какой-то оттенок, серый и неестественный. Кто-то из ребят, кажется, Чика, вдруг согнулся и стал блевать прямо на Валькины ноги.

Мы стали орать на Чику. Все мы здорово перетрусили, и нам была необходима разрядка. Хорошо, думал каждый из нас, что Чика так прокололся. Спустив на него всех полканов, мы немного успокоились. Кто-то стал говорить, что надо приподнять Вальку и как-то остановить кровь. Чьей-то майкой мы попробовали закрыть рану. Но майка враз намокла, хоть выжми. Тогда мы подхватили Вальку на руки и побежали к дороге. Он все еще не приходил в себя. Будто спал у нас на руках. Мы кричали друг другу, что надо поддерживать голову. Но она каждый раз выскальзывала из рук и, бессильная, откидывалась назад. И вообще, держать голову оказалось самым трудным.

Наконец мы выбежали на дорогу и пошли быстро как только могли, поминутно оглядываясь, бежать у нас уже сил не было, худенький Валька оказался неожиданно тяжелым. Скоро с нами поравнялся «жигуленок» нашего директора, но мы были так напуганы, что нам это было уже все равно. Мы остановились и «жигуленок» остановился. Директор выскочил, молча оглядел нашу испуганную ватагу, осмотрел Валькину голову, замотанную чьей-то рубахой, осторожно взял его на руки, уложил на заднее сиденье и укатил, так и не сказав ни слова. Это выглядело так, словно директор отобрал украденную нами и принадлежащую ему вещь — в его молчании была укоризна; он знал всех нас как облупленных и не хотел тратиться на слова.

Мы шли по дороге и друг перед другом храбрились: врали о разных случаях, которые с нами случались.

Сашка Быков рассказал, что вчера прыгнул с третьего этажа и отшиб ноги. Он думал, что ногам хана — сначала он их совсем не почувствовал. Но потом пополз, и скоро они опять ожили.

— Главное в этом деле, — говорил Сашка назидательно, — ползти надо.

Это было вранье. Ни с третьего, ни даже со второго этажа Сашка не прыгал. Иначе он сразу о своем подвиге рассказал бы — не такой человек Сашка Быков, чтобы что-то от друзей скрывать. Но в тот момент нам было не важно, врет Сашка или нет. Главным в его рассказе было не то, что надо ползти, а то, что он шел сейчас рядом с нами — живой, здоровый, на двух ногах — и даже не прихрамывал.

После Сашки каждый посчитал своим долгом что-нибудь соврать. Договорились до автомобильных аварий, ножей, бандитов, пожаров и взрыва газа на кухне у бабушки в Самаре. Всех, как обычно, переврал Чика. Он рассказал, как попал в авиакатастрофу.

В прошлом году, рассказал Чика, он с родителями поехал к папиному школьному другу. Друг жил на севере Иркутской области, в городе Киренске. Он давно звал к себе отца с семьей — на охоту и рыбную ловлю. В каждом письме он расписывал места, которые они могут увидеть, воздух, которым нельзя надышаться, и реку Лену, и горы, от которых невозможно глаз оторвать, так они красивы, и все звал да звал к себе. Наконец они собрались и поехали. До Иркутска добрались поездом. В Иркутске сели на самолет и полетели. Лету было три часа. Самолет вырулил на взлетную полосу, разбежался и оторвался от земли. Город стал не больше Чикиной ладошки, ярко блеснула река, и вот уже сплошным зеленым ковром в бурых, словно затоптанных ногами, грязных пятнах потянулась тайга.

Скоро Чике надоело пялиться в окно («чего я там не видел!» — сказал он нам и выпятил губу), и он стал грызть яблоко. Вдруг раз и другой чихнули моторы и затихли. Через секунду в салоне уже стояла улыбающаяся стюардесса. Она сказала, что ничего страшного не случилось, просто заглохли моторы, но что у них есть парашюты, сейчас их раздадут пассажирам, и все они выпрыгнут из самолета.

— А летчики? — крикнул кто-то.

— Пилоты полетят дальше и попробуют спасти самолет, а то их с работы уволят, — улыбнулась стюардесса и добавила:

— Но вы ничего не бойтесь. Я прыгну с вами. Когда мы приземлимся, пожалуйста, все подойдите ко мне. Мы сделаем перекличку. Если кого-то не досчитаемся, то поищем, верно? Когда же все соберутся, мы разведем костер и пообедаем. Кто-нибудь из мужчин, подойдите ко мне!

К стюардессе подошел Чикин папа.

— Вам я поручаю рюкзак с едой, — сказала она и приподняла рюкзак так, чтобы видели все. — Здесь тушенка, макароны, чай и пирожные с кремом. Пообедать нам хватит. Потом за нами пришлют машины. Мы уже связались с Киренском, и машины уже выехали. Важно избежать паники. Пожалуйста, подходите ко мне по одному. Каждому я выдам парашют. Да, чуть не забыла… С собой возьмите только самые необходимые вещи — документы, фотографии родных и близких…

Все спокойно вышли в проход и выстроились в очередь. Мать обняла Чику и начала всхлипывать, но он на нее шикнул, и она смутилась.

Какой-то старик стал скандалить. Он кричал, что не согласен ехать на машинах, что ему от тряски становится плохо; они поедут по таежной дороге, а такая дорога — самая трясучая… и вообще, он покупал билет на самолет, а не на машину, и почему это он должен теперь страдать?

Стюардесса ничего не ответила, только опять улыбнулась и развела руками. Пассажиры стали ругать старика. Они говорили: раз он не хочет ехать на машине, то пусть летит в самолете, никто ему не запрещает; наоборот, все будут рады, если старый перечник избавит всех от своего ворчания. Кто-то из женщин даже предложил привязать старика к креслу, чтобы он за остальными не увязался.

Но стюардесса сказала, что не надо никого привязывать, что она должна держать ответ за всех нас перед начальником аэропорта города Киренска.

— Иначе, — добавила она, — меня с работы уволят.

Никто не хотел, чтобы такую добрую стюардессу уволили, поэтому скандального старика простили.

Настала Чикина очередь получать парашют. Он подошел к стюардессе. Рядом с ней стоял отец, уже готовый к прыжку. Он помог сыну натянуть на грудь и на спину тяжелые мешки, прикрепил на поясе ремни и показал кольцо, за которое надо дергать.

— Когда будем лететь, смотрите на меня, — сказал отец, помогая матери надеть парашют. — Когда я махну рукой, дергайте кольцо. Но не раньше и не позже.

— Давайте обнимемся, — предложил отец. — Мало ли что…

Они обнялись. Чика с посуровевшим лицом, за ним мать, за ней отец подошли к раскрытой двери, глянули вниз. Сначала Чика увидел несколько пятен, круглых, словно вырезанных из белого картона, и не сразу понял, что это уже кто-то выпрыгнул из самолета и что так выглядят парашюты, если смотреть на них сверху. Потом Чика зажмурился и прыгнул. Сначала он слышал только, как кто-то свистит ему в уши сильным свистом. Он открыл глаза, чтобы посмотреть, кто это свистит. Но скоро понял, что это ветер, что рядом никого нет, что снизу к нему приподнимается земля, а он, Чика, лежит на животе и никакого полета не чувствует. Тогда Чика посмотрел по сторонам. Надо было найти мать и отца, спросить, почему они не летят, и раз нет никакого полета, то надо ли дергать за кольцо. Отец был рядом. Он также лежал на животе, улыбался сыну и махал ему рукой. Это помахивание Чика понял как знак и дернул кольцо.

— Дурак! — крикнул отец и исчез. Мимо пронеслась мать. Она кувырком летела вниз, перед Чикой мелькнули ее голые ноги (мать была в юбке), глаза у матери были зажмурены, и сына она не заметила.

С Чикой поравнялся ворчливый дед. Его парашют был раскрыт, дед раскачивался из стороны в сторону и размахивал рукой. Другую он прижимал к груди, будто произносил торжественную клятву. Но выражение лица у него при этом было плаксивое.

— Безобразие! — крикнул дед. Но он был тяжелее Чики и скоро уплыл вниз. Чика завис над дедовским парашютом, сверху похожим на лысину, и весь полет боялся, что наступит на эту «голову».

Приземлился Чика благополучно. Ноги мягко коснулись земли, и Чика даже не присел от толчка. Скоро к нему подошли отец и мать. Отец врезал сыну подзатыльник, а мать обняла и разревелась.

— За то, чтоб понимал! — сказал отец. Но потом добавил, что сын молодец.

Они подошли к месту сбора. Все пассажиры были здесь. Не хватало только стюардессы. Заметив это, ворчливый дед стал говорить: «Безобразие, так всегда — возьмут и бросят…» Но сейчас на него никто не ругался. Все были рады вновь оказаться живыми на земле.

Вдруг все вокруг зашумели. Это подходила к ним стюардесса. Она прихрамывала, но вид у нее был довольный. В одной руке она несла небольшой черный ящик, это была рация, в другой — аптечку.

— Неудачно приземлилась, — улыбнулась стюардесса и кивнула на ногу. — Может, кому помощь нужна? Лекарства есть.

Оказалось, что помощь никому не нужна. Все были здоровы. Стюардессу обступили и стали спрашивать, когда будет обед. Тут выскочил дед и спросил, когда приедут машины. На этот вопрос стюардесса сказала, что машины уже здесь, она связалась со спасателями еще в полете, и ждут их во-о-он за тем пригорком. Но сначала они пообедают. Здесь она стала мягко пенять мужчинам, что они все еще не побеспокоились о костре. Мужчины бросились врассыпную собирать дрова для костра. Женщины склонились над рюкзаком, стали тянуть из него продукты и ворковать над ними. Кто-то предложил позвать к костру и спасателей.

— Уже позвала, — сказала стюардесса. — Еще когда летела, позвала. Сказали, что будут обязательно.

— Милая ты моя, — вздохнула какая-то бабка. — Какая ты хорошая, девонька!

После обеда они всей гурьбой отправились к машинам на посадку. А пирожные, между прочим, очень вкусные были…

— Все? — спросил Сашка Быков.

— Ну да, — ответил Чика.

— Щас в морду дам!

— За что? — удивился Чика.

— А чтоб не врал, — сказал Сашка.

— Сам ты врешь! — обиделся Чика.

Они стали переругиваться. Остальные молчали. То, что это было форменное вранье, никто не сомневался. Но многие из нас завидовали Чике — если не в этот раз, то в других случаях он умел завраться так, что это даже походило на правду. Позже, вспоминая его историю, мы много спорили, могло такое быть или нет. И соглашались друг с другом, что подобный случай вполне мог произойти, в жизни и не такое бывает. Мы переглядывались и говорили, как взрослые: «Всякое случается!» Вот только пирожные с кремом сильно нас смущали — как это они в рюкзаке не помялись?