Читаем Весёлые рассказы и смешные истории (сборник) онлайн бесплатно

У меня в табеле одни пятёрки. Только по чистописанию четвёрка. Из-за клякс. Я прямо не знаю, что делать! У меня всегда с пера соскакивают кляксы. Я уж макаю в чернила только самый кончик пера, а кляксы всё равно соскакивают. Просто чудеса какие-то! Один раз я целую страницу написал чисто-чисто, любо-дорого смотреть – настоящая пятёрочная страница. Утром показал её Раисе Ивановне, а там на самой середине клякса! Откуда она взялась? Вчера её не было! Может быть, она с какой-нибудь другой страницы просочилась? Не знаю…

А так у меня одни пятёрки. Только по пению тройка. Это вот как получилось. Был у нас урок пения. Сначала мы пели все хором «Во поле берёзонька стояла». Выходило очень красиво, но Борис Сергеевич всё время морщился и кричал:

– Тяните гласные, друзья, тяните гласные!..

Тогда мы стали тянуть гласные, но Борис Сергеевич хлопнул в ладоши и сказал:

– Настоящий кошачий концерт. Давайте-ка займёмся с каждым индивидуально.

Это значит с каждым отдельно.

И Борис Сергеевич вызвал Мишку.

Мишка подошёл к роялю и что-то такое прошептал Борису Сергеевичу.

Тогда Борис Сергеевич начал играть, а Мишка тихонечко запел:

Ну и смешно же пищал Мишка. Так пищит наш котёнок Мурзик. Разве ж так поют. Почти ничего не слышно. Я просто не мог выдержать и рассмеялся.

Тогда Борис Сергеевич поставил Мишке пятёрку и поглядел на меня.

Он сказал:

– Ну-ка, хохотун, выходи!

Я быстро подбежал к роялю.

– Ну-с, что вы будете исполнять? – вежливо спросил Борис Сергеевич.

Я сказал:

– Песня гражданской войны «Веди ж, Будённый, нас смелее в бой».

Борис Сергеевич тряхнул головой и заиграл, но я его сразу остановил:

– Играйте, пожалуйста, погромче, – сказал я.

Борис Сергеевич сказал:

– Тебя не будет слышно.

Но я сказал:

– Будет. Ещё как!

Борис Сергеевич заиграл, а я набрал побольше воздуха да как запою:

Мне очень нравится эта песня.

Так и вижу синее-синее небо, жарко, кони стучат копытами, у них красивые лиловые глаза, а в небе вьётся алый стяг.

Тут я даже зажмурился от восторга и закричал что было сил:

Я хорошо пел, наверное, даже было слышно на другой улице:

Красные всегда побеждают! Отступайте, враги! Даёшь!!!

Я нажал себе кулаками на живот, вышло ещё громче, и я чуть не лопнул:

Тут я остановился, потому что я был весь потный и у меня дрожали колени.

А Борис Сергеевич хоть и играл, но весь как-то склонился к роялю, и у него тоже тряслись плечи…

Я сказал:

– Ну как?

– Чудовищно! – похвалил Борис Сергеевич.

– Хорошая песня, правда? – спросил я.

– Хорошая, – сказал Борис Сергеевич и закрыл платком глаза.

– Только жаль, что вы очень тихо играли, Борис Сергеевич, – сказал я, – можно бы ещё погромче.

– Ладно, я учту, – сказал Борис Сергеевич. – А ты не заметил, что я играл одно, а ты пел немножко по-другому!

– Нет, – сказал я, – я этого не заметил. Да это и не важно. Просто надо было погромче играть.

– Ну что ж, – сказал Борис Сергеевич, – раз ты ничего не заметил, поставим тебе пока тройку. За прилежание.

Как – тройку? Я даже опешил. Как же это может быть? Тройку – это очень мало. Мишка тихо пел и то получил пятёрку… Я сказал:

– Борис Сергеевич, когда я немножко отдохну, я ещё громче смогу, вы не думайте. Это я сегодня плохо завтракал. А то я так могу спеть, что тут у всех уши позаложит. Я знаю ещё одну песню. Когда я её дома пою, все соседи прибегают, спрашивают, что случилось.

– Это какая же? – спросил Борис Сергеевич.

– Жалостливая, – сказал я и завёл:

Но Борис Сергеевич поспешно сказал:

– Ну хорошо, хорошо, всё это мы обсудим в следующий раз.

И тут раздался звонок.

Мама встретила меня в раздевалке. Когда мы собирались уходить, к нам подошёл Борис Сергеевич.

– Ну, – сказал он, улыбаясь, – возможно, ваш мальчик будет Лобачевским, может быть, Менделеевым. Он может стать Суриковым или Кольцовым, я не удивлюсь, если он станет известен стране, как известен товарищ Николай Мамай или какой-нибудь боксёр, но в одном могу заверить вас абсолютно твёрдо: славы Ивана Козловского он не добьётся. Никогда!

Мама ужасно покраснела и сказала:

– Ну, это мы ещё увидим!

А когда мы шли домой, я всё думал: «Неужели Козловский поёт громче меня?»

Я услышал, как мама сказала кому-то в коридоре:

– …Тайное всегда становится явным.

И когда она вошла в комнату, я спросил:

– Что это значит, мама: «Тайное становится явным»?

– А это значит, что если кто поступает нечестно, всё равно про него это узнают, и будет ему стыдно, и он понесёт наказание, – сказала мама. – Понял?.. Ложись-ка спать!

Я почистил зубы, лёг спать, но не спал, а всё время думал: как же так получается, что тайное становится явным? И я долго не спал, а когда проснулся, было утро, папа был уже на работе, и мы с мамой были одни. Я опять почистил зубы и стал завтракать.

Сначала я съел яйцо. Это ещё терпимо, потому что я выел один желток, а белок раскромсал со скорлупой так, чтобы его не было видно. Но потом мама принесла целую тарелку манной каши.

– Ешь! – сказала мама. – Безо всяких разговоров!

Я сказал:

– Видеть не могу манную кашу!

Но мама закричала:

– Посмотри, на кого ты стал похож! Вылитый Кощей! Ешь. Ты должен поправиться.

Я сказал:

– Я ею давлюсь!..

Тогда мама села со мной рядом, обняла меня за плечи и ласково спросила:

– Хочешь, пойдём с тобой в Кремль?

Ну ещё бы… Я не знаю ничего красивее Кремля. Я там был в Грановитой палате и в Оружейной, стоял возле Царь-пушки и знаю, где сидел Иван Грозный. И ещё там очень много интересного. Поэтому я быстро ответил маме:

– Конечно, хочу в Кремль! Даже очень!

Тогда мама улыбнулась:

– Ну вот, съешь всю кашу, и пойдём. А я пока посуду вымою. Только помни – ты должен съесть всё до дна!

И мама ушла на кухню.

А я остался с кашей наедине. Я пошлёпал её ложкой. Потом посолил. Попробовал – ну, невозможно есть. Тогда я подумал, что, может быть, сахару не хватает? Посыпал песку, попробовал… Ещё хуже стало. Я не люблю кашу, я же говорю.

А она к тому же была очень густая. Если бы она была жидкая, тогда другое дело, я бы зажмурился и выпил её. Тут я взял и долил в кашу кипятку. Всё равно было скользко, липко и противно. Главное, когда я глотаю, у меня горло само сжимается и выталкивает эту кашу обратно. Ужасно обидно! Ведь в Кремль-то хочется! И тут я вспомнил, что у нас есть хрен. С хреном, кажется, почти всё можно съесть! Я взял и вылил в кашу всю баночку, а когда немножко попробовал, у меня сразу глаза на лоб полезли и остановилось дыхание, и я, наверно, потерял сознание, потому что взял тарелку, быстро подбежал к окну и выплеснул кашу на улицу. Потом сразу вернулся и сел за стол.

В это время вошла мама. Она посмотрела на тарелку и обрадовалась:

– Ну что за Дениска, что за парень-молодец. Съел всю кашу до дна! Ну, вставай, одевайся, рабочий народ, идём на прогулку в Кремль! – и она меня поцеловала.

В эту же минуту дверь открылась, и в комнату вошёл милиционер. Он сказал:

– Здравствуйте! – и подошёл к окну, и поглядел вниз. – А ещё интеллигентный человек.

– Что вам нужно? – строго спросила мама.

– Как не стыдно! – милиционер даже стал по стойке «смирно». – Государство предоставляет вам новое жильё, со всеми удобствами и, между прочим, с мусоропроводом, а вы выливаете разную гадость за окно!

– Не клевещите. Ничего я не выливаю!

– Ах, не выливаете?! – язвительно рассмеялся милиционер. И, открыв дверь в коридор, крикнул: – Пострадавший! Пожалуйте сюда!

И к нам вошёл какой-то дяденька.

Я как на него взглянул, так сразу понял, что в Кремль я не пойду.

На голове у этого дяденьки была шляпа. А на шляпе наша каша. Она лежала почти в середине шляпы, в ямочке, и немножко по краям, где лента, и немножко за воротником, и на плечах, и на левой брючине. Он как вошёл, сразу стал заикаться:

– Главное, я иду фотографироваться… И вдруг такая история… Каша… мм… манная… Горячая, между прочим, сквозь шляпу и то… жжёт… Как же я пошлю своё… фф… фото, когда я весь в каше?!

Тут мама посмотрела на меня, и глаза у неё стали зелёные, как крыжовник, а уж это верная примета, что мама ужасно рассердилась.

– Извините, пожалуйста, – сказала она тихо, – разрешите, я вас почищу, пройдите сюда!

И они все трое вышли в коридор.

А когда мама вернулась, мне даже страшно было на неё взглянуть. Но я себя пересилил, подошёл к ней и сказал:

– Да, мама, ты вчера сказала правильно. Тайное всегда становится явным!

Мама посмотрела мне в глаза. Она смотрела долго-долго и потом спросила:

– Ты это запомнил на всю жизнь?

И я ответил:

– Да.

Однажды учительница сказала:

– Дети! Завтра к нам в гости придёт живой писатель. Кто хочет получить книгу с автографом, принесите по сто рублей.

Почти все принесли. Кроме Ксюши и Стёпы. Ксюша заболела, а у Стёпы эта книга уже была. Правда, без автографа.

Увидев в руках у Стёпы книгу, Леночка фыркнула:

– Она же без картинок!

– Зато интересная! – возразил Стёпа.

– А про что она?

– Про одного хилого мальчика, которого обижали хулиганы. Но он начал заниматься спортом, стал сильным, и его перестали обижать.

Леночка опять фыркнула.

Тут прозвенел звонок, и в класс вошёл писатель.

Весь урок он рассказывал про то, что был когда-то хилым мальчиком и его обижали хулиганы. Но он начал заниматься спортом, стал сильным, и его перестали обижать.

Потом учительница раздала ученикам книги, и третьеклассники выстроились за автографами. Всем писатель написал: «На память о встрече!»

Когда дошла очередь до Стёпы, он вручил писателю книгу и объявил:

– Я уже прочитал. Дарю со своим автографом: «На память о встрече! Стёпа».

Писатель растерялся и протянул Стёпе сто рублей.

Каждый день по дороге в школу Боря наступал на лужу. И настойчиво так! Другие наступят и дальше бегут. А Боря обязательно задержится – и ну топтать лужу ботинками. Просто не унять мальчика!

И до того это луже надоело, что дождалась она солнечного денёчка, испарилась и в небо поднялась. А потом улучила момент и наступила на Борю.

Прибежал Боря в школу, весь мокрый с головы до ног, грязный. Кричит:

– На меня лужа наступила!

Никто ему, конечно, не поверил. Но смеялись долго. И стали звать его Боря Лужин.

А фамилия у него и вправду была Лужин. Не так обидно. Можно сказать, ещё повезло ему.

Самое сильное впечатление встреча с писателем произвела на Серёжу. И он решил сам стать писателем. Взял чистую тетрадь и аккуратно вывел на первой странице слово «Мемуары».

Иришка, соседка по парте, спросила:

– А что такое мемуары?

– Это воспоминания о прожитой жизни, – пояснил Серёжа. – И о встречах с интересными людьми.

– Яблоко хочешь? – предложила Иришка.

Серёжа кивнул и записал: «Иришка угостила меня яблоком. Интересный она человек».

На перемене уже все знали, что Серёжа стал писателем. Каждый старался напомнить ему о себе.

– Помнишь, ты меня в раздевалке толкнул?

– А я тебе ластик одолжила!

– А я тебе подножку поставил!

– А меня вчера попугай укусил!

– А я дневник потерял!

– А я ушами могу двигать!

Серёжа кивал и записывал. Никого не упустил. И к середине второго урока мемуары были окончены.

В тот день Серёжа ходил довольный, а третьеклассники гордыми.

Назавтра Серёжа принёс в школу новую тетрадь и аккуратно вывел на первой странице слово «Сонет».

– А это что такое? – спросила Иришка.

Серёжа сделал неопределённый жест рукой, но вслух ничего не ответил. Во-первых, потому что сам не знал. А во-вторых, у него вдруг кончилось вдохновение, и творить совершенно расхотелось.

– У писателей так иногда бывает, – говорил он на перемене. – Вам ещё повезло, что я сразу с мемуаров начал. А не наоборот!

Я пылесосил пол в своей комнате, как вдруг в дверь позвонили. Гляжу, на пороге – Витька Стамескин, мой лучший друг. С пакетом в руках.

Он ещё не успел войти, а уже спрашивает:

– Женька, как ты думаешь, джинны на свете бывают?

– Разве что в сказках… – отвечаю.

– А это ты видел?! – и вытаскивает из пакета старинную медную лампу.

– Что это? – усмехнулся я. – Лампа Аладдина, что ли?

– Лучше! Лампа Стамескина!

– Где взял? – интересуюсь.

– А у меня тётя в музее работает. У них там запасники переполнены, вот они и отдают то, что не нужно. Я лампу взял.

– Зачем она тебе? – от нечего делать спрашиваю.

– Вот сейчас потру лампу, вызову джинна, и он исполнит мои желания.

– А ты не боишься? – подначиваю я.

– Чего?

– Ну… вдруг джинн разозлится и превратит тебя в ишака? Или в амёбу? – говорю, а сам улыбаюсь. Ну, не верю я, что джинны так запросто, без всякой сказки, появляются.

– За что ему на меня злиться? Я же его освобожу, как Хоттабыча.

– А ты знаешь, что в течение первой тысячи лет заточения джинн обещает озолотить своего освободителя. В течение второй тысячи лет он готов подарить благодетелю все сокровища мира. Но потом терпение джинна лопается, и он обещает покарать того, кто потрёт его лампу… – делюсь я с фантазёром-приятелем тем, что когда-то в сказках вычитал. – Кстати, почему ты пришёл с этим джинном ко мне? Освобождал бы у себя дома.

Витька засопел. Ясно было, что он боится – вдруг джинн и впрямь появится, – но сознаться в этом не хочет.

– Я подумал, мы же с тобой друзья. Джинн мог бы исполнить и твои желания тоже.

Гляжу, а он уже лампу вовсю натирает. Я и глазом моргнуть не успел, как из лампы повалил синий дым. Витька с перепугу бросил лампу на пол. Дым сгустился и приобрёл очертания великанской фигуры.

– Кто меня освободил? – спросил джинн, и голос его был подобен раскатам грома.

Мы с Витькой переглянулись. Во рту у меня пересохло от страха. Вот и не верь после этого в сказки!

– Не сознаётесь?! Придётся вас обоих наказать! – сказал джинн. – Я три тысячи лет сидел. Посидите-ка теперь вы. Хотя бы недельки три, – и джинн начал говорить заклинание:

Сидеть в лампе? Три недели? Без компьютера, роботов-трансформеров, мороженого?.. Нет, этого я себе представить не мог! Не дожидаясь конца заклинания, я машинально потянулся к пылесосу, включил его и направил на джинна.

Джинна разом перекосило, стало затягивать в пылесос. Через минуту оттуда торчали только его пальцы да голова. Джинн уже не был таким свирепым.

– Пощадите! Я не хочууууууу!

Это были последние слова джинна. Его целиком проглотил пылесос.

Не веря лёгкой победе, я мигом откинул крышку, вытащил бумажный пылесборник и заклеил отверстие клапаном. Мешок запрыгал у меня в руках. Джинн пытался вырваться на свободу, но порвать бумажный пакет почему-то не мог.