Читаем Белый конь на белом снегу онлайн бесплатно

У книг бывают несхожие родословные, разные биографии, отличные друг от друга характеры. Книжка, которую вы держите сейчас в руках, по образу своей жизни — непоседа, она родилась в пути. А путь этот был долог и не прост, пролегал по суше и по морю, по горам и долинам, в жарких песках и в холодной тундре, в дремучей тайге и в цветущих субтропиках...

И еще одно: у этой книги-непоседы — наверняка будет продолжение — по-прежнему в пути ее автор — специальный корреспондент «Правды», известный советский журналист Александр Скрыпник...

Хочу припомнить, как я познакомился со Скрыпником. Уверен, это было в пятьдесят третьем и, конечно же, в «Комсомольской правде». В тот год он появился в «Комсомолке». А вот детали размылись: то ли он подошел ко мне, то ли я к нему, то ли кто-нибудь представил нас друг другу. Из своих бездонных глубин память выхватывает множество лиц, имен, событий, порой мелких, незначительных, теперь уже совсем не нужных. А тут! Как я познакомился с человеком, с которым дружу вот уже более трети века, не помню.

Зато хорошо помню, как я о нем впервые услыхал.

Мглистым зимним вечером в редакцию зашла группа комсомольских работников, участников только что закончившегося пленума ЦК ВЛКСМ. Стихийно возникло что-то вроде совещания. Говорили о самом важном, что одинаково волнует и комсомольского работника, и комсомольского журналиста: о воспитании молодежи. Выступала и секретарь ЦК ЛКСМ Таджикистана Ибодат Рахимова. Под конец она обратилась к главному редактору нашей газеты Д. П. Горюнову:

— А почему мы у нас в республике так долго не видим корреспондента «Комсомолки»?

— Он уже месяц, как прибыл в Душанбе и приступил к работе. Странно, что вы его не заметили, — улыбнулся Дмитрий Петрович. — Вы на улицу выходите, Ибодат? Должны же были обратить внимание.

— Почему? — удивилась Рахимова.

— Познакомитесь с нашим Скрыпником, поймете. Тогда позвоните мне.

Не знаю, звонила ли Ибодат нашему главному, только вот я повторил ее ошибку, тоже Скрыпника «не заметил». А не заметить его, не обратить на него внимания, действительно очень трудно. Человек большого роста, ему и в гренадерском Его Величества полку стоять бы в первой шеренге! Как-то потом мы с Сашей ехали в метро, говорили о чем-то веселом, шутили. Со своего места поднялся старичок, подошел к нам, укоризненно покачал головой:

— Плакать бы надо, ребята, а я гляжу, вам хоть бы хны! Смотрел я вчера по телевизору, плевался. Тут моя бабка в корзину и то попадет, а вы все мимо и мимо... Стыд и срам!

Старик в сердцах махнул рукой и отвернулся. По крайней мере одного из нас он принял за игрока баскетбольной сборной, проигравшей накануне в Лужниках зарубежной команде.

Хорошо помню радостно удивленный возглас К. Е. Ворошилова, когда он увидел Александра, вышедшего к столику, чтобы принять государственную награду из рук Председателя Президиума Верховного Совета СССР:

— Ну и мужчина! Вот это казак!

У меня до сих пор хранится фотография, сделанная в Кремле в тот памятный для всех нас день награждения работников «Комсомольской правды»: Климент Ефремович, почтительно закинув вверх голову, восторженно оглядывает Александра, а тот от радости и смущения весь как-то съежился, вобрал голову в плечи...

Конечно, уже предвижу обвинения в том, что начал свое предисловие странно и необычно. Дескать, с каких пор вошло в моду проводить в литературно-критическом очерке антропологические измерения того или иного писателя? Да не впадает ли критик в бертильонаж?

Спешу успокоить: не впадает. Сообщать далее, какой размер обуви носит автор книги и сколько калорий он поглощает за обед, я не собираюсь. Просто когда я читаю очерки Александра Скрыпника, его герои представляются мне такими же заметными, широкими, мужественными, как и он сам. Да, герои Александра тоже видны издалека, они очень похожи на писателя, впрочем, как и он на них.

Совсем непраздный вопрос: как человек находит призвание, каким образом обретает свое место в жизни? Применительно к журналисту — как журналист становится журналистом? Непраздный вопрос еще и потому, что он дает ключ к пониманию очень многого. Ну, например, случайная ли это фигура в журналистике или нет, что принес данный работник в редакционный коллектив, имеет ли моральное право оценивать чужие поступки, брать чью-то сторону в житейском споре, выступать судьей чужой жизни?

Я знаю об Александре очень много (за тридцать с лишним лет совместной работы чего только не узнаешь). Знаю, что умную книгу он предпочитает любой телевизионной передаче, что свободный вечер охотнее проведет в театре, чем в кино, что в футболе ценит прежде всего боевой дух, неукротимость атаки, пусть даже на грани риска, хотя воздает должное и хорошо отработанной домашней заготовке толкового тренера. Знаю, что с Александром дружат писатель Чингиз Айтматов, композитор Ян Френкель, режиссер Олег Ефремов.

Я хорошо знаю, как Скрыпник стал журналистом, но теперь решил еще раз послушать его самого, все-таки предисловие к книге — дело ответственное. За дружеской беседой включил магнитофон, и вот эта запись:

«Расскажи, Саша, как ты пришел в газету?»

«Работал в колхозе, окончил десятый класс в том же селе Сергеевке Кустанайской области. Отец говорит: «Подавай на агронома». Это в смысле — в сельхозтехникум. Я ему отвечаю: «Писать вот хочется». — «Ненадежное дело. Агроном — вернее. Это на земле». А тут как раз урожай убирали, послали меня с машиной зерно сдавать на элеватор в Кустанай. «Вот, — отец говорит, — заодно и документы в техникум повезешь».

Поехали: я и шофер. Я сопровождающий, ответственный за хлеб в кузове. На элеватор прибыли, там буча: машин полно, а приемщиков нет. Ездим от одной приемной площадки до другой, и без толку. Я сильно разозлился. Нашел все-таки одну. Разгружал зерно сам, до пота.

После думаю: безобразие, надо про это написать. И написал, как думал: «В поисках площадки № 11». Послал в областную газету.

Подал документы в техникум. Вернулся к себе домой. Жду вызова на учебу. Вдруг газета с моей заметкой. И еще письмо за подписью редактора областной газеты. «Зайдите, мол, в редакцию».

Я опять к отцу. Тот говорит: «Все равно тебе в город ехать, в техникум. Ну зайди в редакцию, узнай, может, что не так написал».

Захожу. Редактор старый, как мне тогда казалось, человек. Старый член партии. Добрый. Умный. «Хотите в газете работать?» — спросил.

— Еще как!

Взяли.

И стал я литсотрудником. Много ездил. Много писал.

В 1949-м году написал очерк «За двумя речками». Об учительнице, его в газете не напечатали. (Секретарь редакции был на меня отчего-то зол). Я взял и отправил материал в республиканскую комсомольскую газету «Ленинская смена». Там опубликовали под заголовком «Гюльзайна». Из Алма-Аты пришло письмо: «Хороший очерк. Предлагаем работать собкором».

Год был собкором по Кустанайской области. Потом спросили: «Хотите в Алма-Ату?» Я согласился.

Там учиться начал заочно в КазГУ. Работал заведующим сельхозотделом. Практикантом у меня был Ануар Алимжанов, ныне известный писатель. Он это время с благодарностью помнит.

В том же 1953-м году с бригадой ЦК ВЛКСМ приехал в Алма-Ату Борис Стрельников, тогдашний ответсекретарь «Комсомолки». Он меня по газете заметил и, наверное, что-то сказал там в Москве. Потом звонит мне Давид Новоплянский, заведующий казахстанским корпунктом: «Комсомольская правда» предлагает вам собкором».

Ну, а дальше как мы уже знаем, дорогие читатели, в Душанбе появился новый собственный корреспондент «Комсомолки», которого поначалу не заметила Ибодат Рахимова. Вскоре состоялось уже официальное, так сказать, знакомство. Бюро ЦК комсомола республики обсуждало критическую корреспонденцию, напечатанную в «Комсомолке». «Вопросы задавать в письменном виде» — о формализме в проведении многих комсомольских кончференций. В Москву в «Комсомолку» пошла выписка из решения бюро: «Факты подтвердились, критику принимаем полностью, намечаем конкретные меры...»

Тут я выключил магнитофон, потому что уже знал, что было с ним дальше и как бы об этом говорил он сам. А рассказывал Александр все бы в том же скупом ключе, будто бы ничего особенно и не происходило:

«Потом позвонили из «Комсомолки»: «Не хочешь ли перебираться на новое место? За два года ты исколесил Таджикистан вдоль и поперек. От Регара до Ленинабада, от Хорога до Курган-Тюбе. Что ты скажешь, если мы переведем тебя в соседний Узбекистан? Огромная республика, миллионная столица Ташкент. Машиностроение, хлопок, уголь, металл, химия... Есть, где развернуться журналисту».

Конечно, согласился. Перебрался. Ездил, писал. Репортажи из Ангрена. Корреспонденции из нового города в пустыне Навои. Очерки о хлопкоробах Ферганы и Хорезма. О речниках Амударьи. Об освоении Голодной степи...

Через несколько лет на собкоровском совещании в Москве предложили остаться в центральном аппарате. Сказали: «Что ж, ты поездил, посмотрел, пописал. Пора передавать опыт другим, учить молодежь». Определили в отдел комсомольской жизни, основной отдел молодежной газеты. Тут работа была все больше организационная. Давал задания собкорам, помогал комсомольским работникам готовить свои статьи. Но конечно, сам писать я не бросил. Много ездил по стране, бывал в комсомольских организациях. Понятно, что «информушки» на двадцать строк уже не давал. Старался писать материалы аналитические, с обобщениями, с постановкой вопроса.

Как-то пригласили зайти в «Правду», в партийный отдел. Сначала просто так, для беседы. Поинтересовались, кто я, что я, попросили принести газеты с моими материалами. Потом — молчок. Идут месяцы — все тихо, спокойно. «Ну, думаю, не подошел, не показался». И тут еще один звонок. На этот раз из отдела кадров «Правды»: «Приходите, будем оформлять».

Внешне так оно и было. Но за этими скупыми строчками встают годы напряженнейшего газетного труда, десятки командировок, сотни статей, очерков, корреспонденций.

Кто-кто, а мы-то, газетчики, знаем, что просто так десятиклассника в областную редакцию не возьмут. Из областной за здорово живешь в республиканскую не пригласят. Из республиканской в центральную не позовут. И далеко не каждого из «Комсомолки» переведут в «Правду»... Конечно, за плечами у Скрыпника остались долгие годы газетной работы, были толстые папки вырезок, опубликованных очерков, статей, корреспонденций, были выступления в солидных журналах, были книжки. И все-таки я смею утверждать, что настоящим журналистом Александр стал уже в «Правде». ,

Мне возразят: но ведь это само собою разумеется. Процесс движения способного журналиста от маленькой газеты к большой естественен и закономерен. И по мере этого восхождения писать-то он должен все лучше. Да, должен. Но этот закономерный процесс имеет свои исключения. И не такие уж редкие. Я мог бы назвать товарищей, которые, придя в центральные газеты, считали себя уже законченными мастерами, а тут не смогли выбиться даже в подмастерья. Раньше писали очерки, громкие фельетоны, теперь же не могли грамотно выправить авторскую корреспонденцию, а публикация реплики или маленькой заметульки стала для них событием.

Да что за метаморфоза произошла с ними?

Причин, на мой взгляд, несколько, они не однозначны, к тому же, очень часто имеют субъективную окраску. Но есть самое главное и общее для всех: удостоверение работника центральной газеты эти товарищи расценили как документ для постоянной прописки на самом лучшем этаже журналистского Парнаса, в то время, как оно, это удостоверение, является лишь маршрутным листом, дающим право начать восхождение на вершину творчества.

Придя в «Правду», Александр совсем не строил из себя газетного метра. Он ничуть не считал чем-то унизительным обратиться к новым товарищам за советом, попросить помощи. Александр учился. Так же усердно и упорно, как и в те времена, когда делал первые шаги в журналистике. Не чураясь никакой черновой работы, он и теперь отвечал на письма, готовил читательские подборки, редактировал рукописи собкоров, заказывал авторские статьи, в ночной тишине редакционных коридоров вычитывал свежие полосы, пахнущие типографской краской. И учился. Постоянно и настойчиво. У Сергея Ивановича Селюка — обширным, поистине энциклопедическим знаниям вопросов партийного строительства. У Василия Александровича Парфенова — умению глубоко разбираться в самых сложных проблемах хозяйственного механизма. У Елены Викторовны Кононенко — светлому проникновению в таинства человеческой души...

Наверное, сам Александр не сможет перечислить всех, кого он считал бы своими учителями. Сама атмосфера коллектива правдистов обогащает, воспитывает, закаляет редакционную молодежь. Обмен мнениями на «летучках», разговоры на партийных собраниях, на семинарах, участие в творческих конкурсах, вечера, проведенные в кабинете истории «Правды», где молодой человек соприкасается с литературным наследием выдающихся правдистов — Михаила Кольцова, Давида Заславского, Бориса Полевого, Константина Симонова, Ивана Рябова, Алексея Колосова...

Прежде чем написать свой первый очерк для «Правды», Александр Скрыпник прошел горнило (я ничуть не боюсь этого слова) двух самых больших, самых трудных редакционных отделов — партийной жизни и экономического. И наконец этот очерк появился. Он назывался «Соль».

...За первым очерком появился второй, десятый, пятидесятый. Теперь можно было уже говорить, что на страницах «Правды» родился новый очеркист — Александр Скрыпник.

В каждой цеховой гильдии, а наша, журналистская, увы, не является исключением, рядом трудятся ремесленники и творцы. (Да простят мне читатели такую условную классификацию). Они разнятся не столько уровнем образования, подготовки, сколько подходом к делу. Поясню свою мысль реальным примером из жизни.

На машиностроительном заводе ожидается знаменательное событие: с конвейера должен сойти двухсоттысячный станок. Оно, естественно, не ускользает от внимания центральной прессы. Две редакции снаряжают в город Н. своих корреспондентов с заданием написать очерк. У одной центральной газеты — спецкор маститый, у второй — будем считать так — молодой.

Молодой появляется на заводе раньше, не очень уверенный в своих силах и в своем умении быстро собрать материал, он хочет загодя познакомиться с заводом. Ходит по цехам и участкам, разговаривает с рабочими, инженерами, присутствует на производственных совещаниях и планерках, заглядывает в общежития и бытовки, по вечерам в технической библиотеке изучает специальную литературу.

И в конце концов убеждается: хотя станок действительно будет двухсоттысячный, но он почти в полтора раза тяжелее, чем станки на других предприятиях отрасли. На заводе нет настоящей борьбы за экономию и бережливость, соревнование ведется лишь на бумаге, зажимают рационализаторов, критика и самокритика не в чести.