<p>Кровь-любовь. Современные поэты о любви</p>Любовная лирика – один из китов, на котором веками держалась поэзия.
Невозможно представить Шекспира без любовных сонетов. Пушкина – без «Признания» и «Я помню чудное мгновенье…». Пастернака – без «Никого не будет в доме» и «Любить – иных тяжелый крест…»
Говорят, что сейчас этот кит медленно тонет, что любовной лирики все меньше…
Нет, у самодеятельных стихотворцев её – хоть вагонами отгружай, там с этим все благополучно. Но кит этот у них, чаще всего, надувной и серийного производства. Плавать, держась за него, и бултыхать ножками приятно, и для массового отдыха (и самовыражения) штука удобная.
Продолжают радовать любовными виршами поэты-эстрадники. «Я твой наркоман, ты – моя доза…» «Узнай сегодня мои размеры сладкой любви…» Населению нравится.
А настоящая любовная лирика? Нет, она не исчезла. Как бы ее голос не заглушался гулом самодеятельного стихотворства и громыханием эстрадных виршей.
«Кровь-любовь» – сборник именно такой лирики.
«кровь-любовь», – так нельзя рифмовать,но прожить еще можно…– пишет один из его авторов, Александр Кабанов.
Да, рифмовать «любовь» с «кровью» уже нельзя: избитая рифма. Но сопряженность Любви, Эроса, с жизнью и смертью из поэзии никуда не ушла. «Эрос Танатосу говорит…» – проходит рефреном в стихотворении другого автора сборника, Ирины Ермаковой. Эрос вступает в поединок с Танатосом. И побеждает его.
В «Кровь-любовь» вошли стихи девяти крупных современных поэтов – разных поколений, работающих в разных поэтиках, живущих в разных городах и в разных странах… Объединяет их Любовь – ars amatoria – как тема создаваемых ими стихов. И любовь к высокому поэтическому ремеслу, ars poetica.
С.А.<p>Ирина Ермакова</p><p>«он так меня любил…»</p>он так меня любили эдак тожено было всё равно на так похожепохоже так чтоб раззвонить про этошнур намотать на середину светабикфордо-телефонный и поджечьи лишнюю америку отсечьпусть катится и плавает вдалираз так любил а не умел иначепусть с трубкою своей стоит и плачетна половинке взорванной земли<p>Люба</p>Богородица глянет строго:сопли утри!Ты – любовь.Царство твое внутри.Чем валяться ничком,кричать целый день молчком,лучше уж тарелки об стенку бить —верное дело.И тарелка уже поет,кружась волчком,и сама взлетает,нож воткнулся в стол,начинает дрожать, звенит,дождь за шторой пошел,набирает силу, гремит.И она слушаетошалело.Дождь идет без слов,а кажется, окликает:– Любовь! Любовь!И она оборачивается,и сияет.И так нежно цветутрадужные синяки,словно есть на этой земле уют,а реветь глупо,словно тут не пьют,не орут,не бьют,не все – дураки.Ты чего, Люба?Улыбается.Знает, что всех нас ждетне ухмылка больная,не искривленный рот,не пинок в растущий животи не вечные горынесвязанного лыка,а – блестящий манящий сводвесь —вот такая вотсиятельнаяслепительнаяулыбка.<p>«Когда за мной ухаживали разом…»</p>Когда за мной ухаживали разомполковник Соловьев и мэтр Розов,таскали мне одни и те же розыи заливались общим соловьем,что не к лицу стареющей невестеобоих слать в одно и то же место,тогда я врозь отправила их честно,и вот они ушли туда живьем.А там живому – понимаешь сам,там – сущий сад, серьезные аллеи,о, там высокопарны небеса!Обломанные на венцы, алеют,пятнают вид терновые кусты…Я в сумерки посланников жалею:переступив бумажные цветы,идут, следя распахнутые ямы,и гении зарытой красотынад ними вьются тучными роями.Из разных мест они идут вдвоеми видят, как настырными корнямикресты пропарывают напроломнаш тонкий шар, забившийся в аллею.Они идут к скамейке за углом,обиженные (я-то их жалею,они не знают, и несут горбысвоей любви, которые алеютсквозь жизни, сквозь одежды, как грибы).Идут к скамейке, где отводят душу,витиевато, в две благих трубыкостят меня и посылают к мужу,о чем мне сообщает соловейзнакомый или (вырвавшись наружу,царапая их речи все острей)колючий куст какой-то. Что там – розы?Из-под земли под лавочкой моейне разобрать: терновник или розы.Они сидят и весело скорбят,полковник Соловьев и мэтр Розов.А я лежу, и я люблю тебя.И, наконец, кому какое дело?<p>«А легкие люди летят и летят…»</p>А легкие люди летят и летятНад нами и строятся как на парадСмыкается клин продлевается клиномО нить человечья на воздухе длинномИх лица почти не видны за домамиЛетят и свободными машут рукамиНа тягу земную глядят свысокаИ нет им печали и нет потолкаИ нету им пола и тела и делаОстался ли кто на земле опустелойИм лишь бы достать дотянуть достучатьсяК начальнику счастья – к начальнику счастья?А кто ж его знает какой там приемЛюбовь моя мы наконец-то вдвоемВ отчизне любезной и в теле полезномПод солнцем горячим под небом отверстымГде красная-красная тянется нитьКак жизни летучее жало как жалостьИ чтоб уцелело вернулось осталосьДавай их любить<p>«…Эрос Танатосу говорит: не ври…»</p>…Эрос Танатосу говорит: не ври,у меня еще полон колчан, и куда ни кинь —всякая цель, глянь – светится изнутри,а Танатос Эросу говорит: отдзынь!Эрос Танатосу говорит: старик,я вызываю тебя на честный бой,это ж будет смертельный номер, прикинь на миг…а Танатос Эросу говорит: с тобой?Ты чего, мелкий, снова с утра пьян?Эрос крылышками бяк-бяк – просто беда.А у Танатоса снова черный гремит карман,он достает и в трубку рычит: д-да…и поворачивается к Эросу спиной,и в его лопатке тут же, нежно-зла,в левой качаясь лопатке, уже больной,златоперая вспыхивает стрела.<p>«Погоди, побудь еще со мною …»</p>Погоди, побудь еще со мною,Время есть до темноты.Наиграй мне что-нибудь родное,Что-нибудь из вечной мерзлоты.Ласточки, полезные друг другу,Собирают вещи за окном.Беспризорная зарница – к югуВ полной тишине махнет хвостом.Божья вольница. И в нетерпеньиСумерки раскачивают дом.Здесь всегда темнеет постепенно,Здесь темнеет нехотя, с трудом.Пальцы колют меленькие иглы,Сметывают звука полотно.Некому увидеть наши игры.Посмотри, уже почти темно.Тьма идет. Но, может быть, из тени,Из гудящей тени шаровойВыглянет горящее растенье —Блеск последней вспышки.Даровой.<p>Пенелопа</p>Я так была верна тебе, мой друг,что просто искры сыпались из рук,воспламенялось все вокруг – вернадо неприличия – огнеопасна.Кровь золотела в жилах, шла весна,и в черной луже плавал лист прекрасный.По-своему прекрасный черный лист.Прохожие оглядывались длинно,менты краснели, тормозил таксист,лишь воробьи чирикали невинно.И все благоприятели мои,все свистуны-красавцы-соловьидержали при себе свои вопросы,они вокруг роились, не дыша,без спичек поджигая папиросы.Но шла весна – навылет – как душа,и, как душа, взвилась и пролетела —легко-легко – ни смерти, ни огня,лишь папиросный дым вокруг меня.Ну что ж, душа, теперь – другое тело?<p>«на стеклянную ветку в январском саду…»</p>на стеклянную ветку в январском садуопустилась июльская птицаосвистала деревья во льдутемным утром особенно спитсяптица веткой звенит на весь сон и поетнадрывая живот задавая дроздараскрывается глыба зеленого льдаспи – пока на земле темнотарассыпается гулкий стеклянный припайи осколки сверкая плывут над тобойкруглый сон огибая – вперед – к февралюспи еще – я и так тебя слишком люблюмы проснемся в июле когда рассвететвсе пройдет – не реви как растаявший ледвсе сойдется сведется еще – зарастеткак над нами смыкаются травы тугиекак дрожащие ветви сошлись наверхугде качается дрозд в тополином пухугде он жадно – клюетв жаркой кроне плоды дорогие<p>«К тебе, любимчик муз, потасканный пиит …»</p>К тебе, любимчик муз, потасканный пиит,лавровый инвалид, мой вербный пух стремит.Из всех твоих плодов мила мне зелень сливи корень лопуха, и круговой разлив —что с кем попало пьешь ты царское винои что попало врешь, и всё тебе равно,и все тебе равны, и жизнь твоя – вода,и нет в тебе войны-вины-стыда-суда.Но в утреннюю дрожь идешь ты по нулюи куришь трын-траву, а я тебя люблюза вечный свист и звон, и страсти широту,и золотой лимон на гамбургском счету.<p>«Вот и прозвонился друг пропащий…»</p> 
