Читаем Три руки на двоих (СИ) онлайн бесплатно

Эта реальная история, которая произошла в конце советской власти. В то время у нас не было демократии и свободы слова, гомосексуалистов и тунеядцев сажали в тюрьму, а укравших у государства больше ста пятидесяти тысяч расстреливали. Вместо свободы жить на улице и ждать прибавку к пенсии в мусорном баке, у нас было бесплатное образование и – бесплатная медицина. Вот про медицину и будет этот рассказ.

После окончания института я работал травматологом в межрайонной ЦРБ. Мы обрабатывали практически всю острую травму пяти окружающих районов, кроме особо сложных вариантов. Например, реплантация оторванных конечностей - это был уже не наш уровень. Таких пациентов мы возили в Ленинград. Обычно сопровождающим врачом отправляли меня, просто потому что я был самым молодым в отделении. Так и в армии за сигаретами и водкой отправляют салабонов. Тем более, что GPS-навигаторов и мобильной связи тогда еще не было, а я, свозив пару раз сложный пациентов в Ленинград, дорогу запомнил и помогал нашим водителям не заблудиться в чужом городе.

Руку Ленке оторвало в 12.35.

Был конец сентября, и школьники помогали убирать картошку в родном колхозе. К концу дня картошка с поля была собрана, уже собирали ведра, но транспортер картофелеуборочного комбайна еще работал, засыпая в бункер последнюю партию. Одна картошина упала с ленты на землю. Лена была девочка аккуратная – она подняла картошину и положила ее повыше. Рукав куртки затянуло в шкив, и через минуту в бункер вместе с картошкой упала оторванная выше локтя правая рука.

За рычагами комбайна сидел отец Лены.

Я в тот день работал в поликлинике. Прием уже заканчивался, когда меня позвали к телефону в регистратуру.

– Доктор, там начмед звонит, что-то срочное.

Чего хорошего можно ждать от начальства, когда оно срочно ищет тебя под конец рабочего дня, да еще в субботу? Я спустился на первый этаж без особого энтузиазма и далеко не бегом.

Кличка, или, как сейчас модно говорить «позывной», нашего начмеда была «Екатерина». Не за имя (звали ее Валентина), а за внешнее сходство с императрицей, за железный характер и головной мозг, которого хватило бы на пять-шесть обычных людей.

– Где вас черти носят? Бросайте прием и пулей в операционную!

Ну, вот, думаю, радости полные штаны. Принял с утра вместо сорока двух по норме восемьдесят человек, только собрался обедать…

– Ну, и что у вас там за геморрой?

– Это у вас, доктор, геморрой. А у нас травматическая ампутация руки у девочки семнадцати лет.

Моя расслабуха испарилась, как будто ее и не было.

– А я зачем? Культю дежурный обработает… Реплантация?

– Да. Руку привезли. Давай быстро, надо оценить рану и состояние руки – возможно пришить или нет?

– Отмойте физраствором и упакуйте в лед, и в полиэтилен. Только не в морозилку, держите просто в холодильнике. И пускай пока аккуратно ПХО раны культи сделают, с хорошим гемостазом – жгут срочно снять! Реаниматорам скажите, чтобы не кровь, а эр. массу лили. Если придется везти, мне надо, чтобы они гемоглобин задрали, как у альпиниста, до 150-160.

– Давайте. Ждем.

Я вернулся в кабинет, быстро переоделся и короткими перебежками рванул в больницу, на ходу отковыривая присохший к ногтю гипс. Ходу быстрым шагом было минут двадцать пять. «Дурак, надо было Скорую взять! Но зато хоть проветрюсь по дороге».

В голове еще мелькали отголоски обычного субботнего приема: мелкие переломы, ожоги чаем, разбитые похмельные физиономии. Со злорадным удовлетворением вспомнил, как закрыл больничный местному поэту. Поэт был нагловатым сорокалетним мужиком двухметрового роста с повадками гомосексуалиста. На жизнь он зарабатывал одами к юбилеям местным и областным партийным бонзам, а для души пописывал плохо рифмованные пейзажные зарисовки, оставляющие во рту пошловатый привкус спитого чая. Я снял поэту гипс и немедленно закрыл больничный, объяснив, что сломанная нога стихи писать не помешает, поскольку, на мой взгляд, это можно делать и лежа. Поэт возмущенно ухромал жаловаться, но начальство в субботу уже ушло на рынок, и возмездие мне было отсрочено.

Я даже засмеялся, представляя нашего местного Державина, рифмующего очередные «выросла морковь» и «к Родине любовь». Правда, погорела моя завтрашняя охота, и жена еще на сутки останется одна, с детьми, грызущей обувь собакой и уже неделю протекающей раковиной на кухне…

В оперблоке было привычно светло, стерильно чисто и уютно. Пахло гибитаном, ритмично хлопал аппарат ИВЛ, поднимались вверх пузырьки газа в испарителе аппарата. Деловито скользили по кафельному полу сестры, переговариваясь в полголоса. В этом храме не принято громко говорить и кричать. Здесь всегда тихо. Из предбанника вкусно пахло щами, и я почувствовал, что хочу есть. Санитарка баба Феня, ровесница больницы и большая язва, мирно шлепала шваброй по кафелю. Это был мой мир. Передний край, где круглые сутки люди боролись с болезнями и смертью.

Баба Феня принесла мне бахилы и чистую маску.

– Мыться будете?

– Символически. Мне только глянуть одним глазом.

Я быстро вымыл руки.

– Где она?

– Четвертая гнойная.

В четвертой гнойной операционной так же мирно хлопал аппарат ИВЛ. В головах накрытого стерильной простыней тела пациентки дремал на табуретке анестезиолог, операционная сестра позвякивала инструментами, хирург Сашка Хачатрян сидел на подоконнике, держа перед собой накрытые стерильной салфеткой руки.

Я поздоровался. Хачик показал мне культю. Рана, аккуратно стянутая направляющими швами, была ровная, свежая, почти не кровила

– Кость покажи… Давай вот этот шовчик снимем, натяжение большое. Рентген культи делали?

– Да. – Саша ослабил шов, - я смотрел: выше осколков нет, перелом почти поперечный.

– Ладно, все, вроде, хорошо. Руку покажите.

– Баба Феня! Принеси руку из холодильника! На верхней полке.

– Не кричи, соколик, я уже, - баба Феня из-за Сашиной спины протягивала мне завернутую в полиэтилен бледно-желтую руку.

– Положите на стол и разверните. Два пинцета мне. Хирургических…

Рана была ровная, чистая. Торчащий в центре обломок плечевой кости был розовый и с кровяной росой.

Я с уважением повернулся к Хачику:

– Обрабатывал?

– Ну, да, конэшно!

– Это ты Катьке посоветовал реплантацию?

– Ну, да, я. – Сашка покраснел так, что было видно даже сквозь маску. – Молодой же еще совсем, обидно, да? – как всегда армянский акцент усиливался, когда Сашка нервничал.

– Молодец, Санька, красавиц! – Может, что и получится.

Начмед ждала в предоперационной, пила чай и смотрела старенький черно-белый телевизор. На экране прыгала и пела какая-то попса.

– Можно делать, рана ровная и аккуратная. Санька молодец!

– Не Санька, а доктор Хачатрян, – автоматически поправила меня Екатерина, неподвижным взглядом продолжая смотреть сквозь мельтешащую попсу, - сколько времени у нас?

– Уточните, когда с институтом созвонитесь. Я думаю, около пяти часов. Ехать до Питера три… ну, два тридцать с мигалкой. Добавьте час по Питеру. И водителя дайте хорошего, я плохо город знаю.

– Час на организацию… Идите, Александр, домой, быстро обедайте и пулей обратно.

– Да мы здесь его накормим, - вмешалась в разговор баба Феня, - давайте серых щей налью, доктор?

– А жену мою кто предупредит? Телефона-то дома нет, – я вздохнул, представляя себя реакцию жены. Очередной выходной в одиночестве. Жена моя выросла младшей дочкой в большой семье. Жили они в курортном городе. Старый сад во дворе их дома заканчивался обрывом – а внизу было море. В саду между старыми яблонями цвели магнолии, за городом, в лесу, больше похожим на парк, можно было увидеть пятнистых оленей. В доме всегда было многолюдно и весело, младшую дочь любили и баловали.

До сих пор чувствую себя виноватым, что превратил любимую девушку в жену декабриста. Низкое, чуть выше потолка, серое небо северо-запада, «девять месяцев зима, остальное – лето», семь лет жизни на съемных квартирах. Борьба с печками, вечно замерзающим водопроводом, крысами, болезнями детей – и все это в одиночку, без бабушек и дедушек. Да еще муж, хирургический фанатик, проводящий на работе по восемь-десять ночей в месяц, а в редкий выходной норовящий смыться на охоту, да еще и хроническая, знакомая всем врачебным семьям, нищета. Короче, настоящий рай в шалаше.

В то время мы снимали перекосившуюся от старости избушку недалеко от больницы. Плюсом было газовое отопление, минусом – туалет во дворе типа «люфт-клозет» и алкогольный магазин через дорогу. Русская народная речь легко проникала сквозь стены нашей избушки и не заглушалась даже телевизором.

Я чмокнул жену, погладил по голове старшего, потрогал мягкий нос спящему младшему сыну и сел обедать. Лосятина катастрофически быстро кончалась, а завтрашняя охота мне не светила. До зарплаты оставалась неделя, так что вариант привести из Питера пару килограммов сосисок тоже не пролезал. «Займу пятерку у Кузмича из реанимации!» - осенила меня мысль. Мать анестезиолога Виктора Кузмича шила шапки всему городу, и деньги у него водились всегда. Жизнь налаживалась…Я по-быстрому сполоснулся под рукомойником холодной водой, надел чистую рубашку и легкой рысью рванул обратно в больницу, на ходу засовывая к карманы бутерброд с селедкой и резервную пачку сигарет.

«Скорая» уже стояла под парами, вокруг нетерпеливо выхаживала Екатерина. Даже под моросящим дождем она выглядела по-царски величественно.

- Где вас черти носят, доктор! Двадцать пять минут ждем!

- Ну, и сказали бы водителю, чтобы заехал за мной, - я привычно огрызнулся, чувствуя себя объективно виноватым: мог бы побыстрее жевать и не полоскаться под краном.

- Водитель не наш, - Катька вздохнула, - суббота же! Кто на охоте, кто на рыбалке, а Семенов, гад, сказал, что ему выспаться надо в выходной и ложить ему на наши трудности.

- А где этого нашли? – машина действительно была не наша, не больничная. Зато новая и с понтовой длинной мигалкой на крыше.

- Да согласился один… дедушка... из «Скорой помощи».

Я оценил организаторский талант Екатерины. Похоже, за сорок минут, пока меня не было, она поставила на уши весь город.

- А Питер ваш дедушка знает?

- Питер наш дедушка не знает. Питер знаете вы, поэтому и едете. Давайте пулей, они вас ждут через три часа, готовят операционную бригаду.

- А по времени что сказали?

Екатерина посмотрела на часы:

- Четыре часа у вас. Так что час в запасе.

Она подняла голову и продолжила нормальным женским голосом:

- Удачи вам, доктор. Легкой дороги.

***

Почти всю дорогу до Питера я спал.

Постоянный недосып – самое тяжелое в профессии врача.

Армянское радио спрашивают: «Почему врачи работают на полторы ставки? Потому что на одну ставку есть нечего, а на две – некогда».

Спать тоже некогда. Еще во время учебы работая по ночам санитаром, а потом медбратом в родной травме, я научился спать везде, в каждую свободную минуту и в любой позиции. И не только спать, но и мгновенно просыпаться от любого тревожного звука: застонет тяжелый больной в палате интенсивной терапии, кто-то встал с постели (а вдруг – психоз?), в конце коридора открылась дверь… Легко спать сидя, положив голову на пачку историй болезни. Неприятно спать на каталке для вывоза трупов. Неудобнее всего – на секции «стульев кинотеатра», изогнувшись между ручками. А уж в командирском сиденье «Рафика» – спать просто кайф.

За окном мелькали мокрые голые деревья осеннего леса, бликующие сине-красными полосками от нашей мигалки. Дедушка, звали его Петр Степанович, знал свое дело туго и пер на грани фола, при обгонах на несколько секунд включая гнусно воющую сирену. Раз в двадцать-тридцать минут я поворачивал голову в салон. Анестезиолог Лида докладывала гемодинамику, подкладывала нужные препараты и меняла бутылки с растворами. Мирно качались трубки системы переливания, сидящая в ногах девочки мать потихоньку что-то ей говорила. Лицо девочки было спокойным, почти все время она спала. Профессионалы привычно делали свое дело, мне было хорошо и спокойно. Я прислонялся к дверце, закрывал глаза и досматривал сон с того места, где проснулся.

В Питер мы въехали в сумерках.

Степаныч уже не выключал сирену и мы двигались довольно быстро. Город я знал весьма условно и напряженно крутил головой, с трудом узнавая дорогу в наступившей темноте. В прежних поездках я спокойно занимался пациентами, предоставив выбирать маршрут водителю. Мы ехали довольно уверенно и я почти расслабился, когда улица впереди оказалась перекрыта. И не только перекрыта, но и перекопана! За барьерами высились огромные отвалы земли, на ветру покачивалась табличка: «Ремонт метрополитена. СМУ № 44. Извините за временные неудобства». Минут двадцать мы упорно пытались объехать этот геморрой, пока я наконец не понял, что заблудился.

Попытки спросить дорогу у редких прохожих, пробегающих под холодным осенним дождем, оказались безрезультатными. Я физически чувствовал стремительно утекающее время. Утекающее из моей тупой головы.

Взгляд упал на стоящую на углу телефонную будку.

Так, придумал.

Телефон, к моему облегчению, работал. Я набрал «02» и стал ждать ответа. Никто не отвечал! Невероятно! Центр города, до ночи еще далеко, а милиция не отвечает. Повесил трубку. Набрал еще. Гудок. Гудок. Ответа нет. Хорошо, сволочи. Набрал «03». Ответили сразу, на втором гудке. Дребезжащий старушечий голос, диспетчер, понятное дело, пенсионерка, которую не уволили из-за жалости:

- Ноль три слушаеть.

Я быстро объяснил ситуацию: везем пациентку на срочную операцию, академия ждет, время уходит, я заблудился, нужна машина сопровождения.

Дальше начался диалог психа с «тормозом»:

- Ась? Я чаво-то вас не поняла… А зачем?... А куда едете-то?... Почему нам звоните?... Мы таким не занимаемся. Я должна с начальством посоветоваться.

Я вдруг перестал орать. В груди появился не холодный камешек, а тяжелый булыжник бешенства. Услышал, как скрипнули сжатые зубы. И спокойно, холодно и отчетливо сказал:

- Слушай меня внимательно, мать-олениха. Я знаю, что наш разговор записывается. Я привез больную. Объясни, где ее ждут. Сейчас я высаживаю ее из машины, и дальше – это уже ваши проблемы, питерские. Диктую адрес… Посмотрел на номер ближайшего дома и продиктовал.

- Ой, что вы! Ну, зачем скандалить? Сейчас «Скорая» выезжает, одну минуту подождите!

- Одну минуту подожду. А через пять еду на хаус.

Повесил трубку и вышел из будки, хлопнув дверью. Дрожащей рукой сунул в рот сигарету. Из окна нашей машины на меня смотрели. Смотрела мать девочки. Смотрела Лида. Смотрел Степаныч. Я отвернулся.

Через минуту, не позже, из ближайшей подворотни выехала «Скорая». Подстанция оказалась во дворе, в двадцати шагах от нас!

Машина, взвизгнув изношенными тормозами, остановилась впритык к нашей. Старая «буханка» с бахромой ржавчины вдоль кузова. Экипах был под стать своей труповозке. Водитель с жестким лицом питерского рабочего и беломориной в желтых зубах. Девчонка-фельдшер в стоптанных туфлях. Халат цвета «пятьдесят оттенков серого». На плоской груди дешевый фонендоскоп. Полное отсутствие макияжа. Не по возрасту умные глаза голодной собаки.

Мне вдруг стало спокойно. Это были свои. Линейная бригада, рабочие лошади медицины. Теперь я был не один.