Читаем Калужский вариант онлайн бесплатно

Москва

Издательство политической литературы 1982

Издание второе

Левиков А. И. Калужский вариант. — 2-е изд. — М.: Политиздат, 1982. — 271 с.: ил.

Книга, которую вы открыли, читатель, называется «Калужский вариант», но рассказывает она о событиях, происходящих порой весьма далеко от Калуги — на Камчатке, Колыме, в Ленинграде, Минске, Риге, Днепропетровске, а также в Берлине, Дрездене, Ростоке... Между тем автор не предлагает вам путевых очерков или сборника литературных портретов. Он надеется, что предпринял попытку публицистического исследования, объединенного единым замыслом, в котором калужскому варианту отводится роль ключа к некоторым актуальным проблемам, небезразличным каждому из нас.

Это документальный рассказ о людях, привычной жизнью которых стали шаги за черту привычного. Героям книги не чужды воображение, мечты, игра ума. Они — искатели. Но влекут их не богатства кладовой природы, не звездный мир, не тайны, едва различимые в тысячекратно увеличивающий микроскоп. Они — первопроходцы, разведчики нового в широком диапазоне социальной жизни нашего общества.

Вы прочтете об экспериментах, цель которых проверить нехоженые пути демократизации управления производством и коллективом, об опытах, где главная ставка делается не на резервы экономики, а на ресурсы личности. Поиск потребовал решений смелых, неожиданных, не всегда бесспорных.

Автор полагает, что эти идеи и опыт, так же как и само по себе обсуждение их, высвечивают очертания дня завтрашнего.

В Калугу меня пригласил Северин. С полгода, наверное, зазывал письмами, дотошными, пожалуй несколько озорными, если учесть, что адресованы они были незнакомому человеку.

«Приезжайте, не пожалеете. Вызываю (прошу) пока что частно, так как уверен, что у вас лишнего времени не бывает и вам нужно чем-то жертвовать».

«Нужны как воздух! Решайтесь!»

«Неприезд я уже исключаю. Устройство с жильем за нами. Вам будет предложена большая программа, состоящая из: а) ознакомления с городом, б) ознакомления с заводом, в) полная информация о том, что есть наш козырь. Очень настаиваю, чтобы ваш визит не был залетным. Дело, о котором мы будем говорить, огромное, нужно время. Наш завод имеет свой плавательный бассейн «Дельфин», свой дом охотника. Захватите купальные принадлежности. Выкройте хотя бы неделю — не пожалеете, гарантирую».

«Добрый день! Сегодня, 15 августа, я вспомнил, что уже полмесяца прошло, как вы обещали приехать к нам. Жду звонка. Жилье гарантировано в любое время суток вашего приезда на любое время».

«К нам давно вы собирались, но доселе не собрались... Уже конец октября. Где же вы? Ну, решайтесь!»

Калуга не Камчатка — мне стало стыдно.

* * *

— Как выйдете из вагона, останавливайтесь и стойте. Я вас найду. На всякий случай: я огромного роста. А вы?

Вот уже и первое несовпадение...

— Может, я лучше позвоню из гостиницы?

— Не выдумывайте! Говорю, стойте на месте. Это вам не Москва, в Калуге заблудиться — раз плюнуть.

Голос в трубке густой, с преобладанием басовых нот. На расстоянии ощущаю тяжелую руку, сгребающую меня в охапку, может быть, и дружескую, но тяжелую. Осторожно пытаюсь снять эту руку с плеча:

— Большое спасибо, но еще неизвестно, каким поездом смогу выбраться, я позвоню.

* * *

— Послушайте, что за номера?! У вас совесть есть или нет? Человек вас на станции ловит, два поезда встретил, а вы уже в Калуге! Ну и ну... Какое «завтра»? Сидите на месте, сейчас буду. Записываю. Гостиница? Этаж? Телефон?.. Ужинаем у брата, там места больше.

* * *

Мысль Алексея Толстого: пишущему необходим «вниматель», «сопереживатель». Мой «вниматель» — вот он, с минуты на минуту ворвется в тесный номер «Калуги», и я уже представляю, как масса его и бас заполнят все не занятое пока жизненное пространство между деревянной кроватью, столом и тумбочкой с репродуктором.

Прочитав мою книгу «Люди дела», он сразу же попытался определить степень единомыслия и расхождения, уточнить позиции, показать границу, до которой я, по его мнению, дошел и остановился. Остановился, уверял он, совершенно напрасно, ибо есть кое-что и за этой чертой:

«Искренне благодарен вам за освещение острых вопросов, но жизнь идет вперед, и далеко не везде она идет медленно. На нашем турбинном заводе работает творчески, инициативно и смело целая плеяда «мыслящих чудаков», самостоятельно решающих многое».

В его манере выражаться сказывалось пристрастие к загадкам, недомолвкам. Из писем выглядывали наивные крючки, заброшенные в чужую душу. Однако за всем этим не ощущалось расчета. Простодушие формы, похоже, скрывало человека искреннего, жаждущего общения, но боящегося довериться бумаге:

«Цель письма предложить на ваш (сначала сугубо частный) суд то, о чем в письме не расскажешь, тему для чрезвычайно хорошего, нужного разговора».

О чем разговор?

«Северин Альберт Николаевич, Калуга, турбинный завод, цех 04» — кроме этой подписи не знал я о нем ничего.

* * *

— Напротив кинотеатр, а там, подальше, новый рынок...

Я все равно в темноте не мог разглядеть, да и не достопримечательности Калуги занимали меня в этот момент. Остановился, спросил:

— Что вы здесь делаете, Альберт Николаевич?

Он и впрямь оказался высок, но телосложения не геркулесова, выглядел, пожалуй, не вполне здоровым.

— Разное. Мы, например, турбины.

— Да нет, вы лично?

— Был старшим мастером, сейчас — никто... Впрочем, еще числюсь, хотя и отстранен... Хочу к директору пойти, а пока слоняюсь, увы, без дела... Вот так.

* * *

Тут сюжет моего повествования чуть было не отклонился в сторону «мусорной войны», возникшей в результате шалостей взрослых.

Убирали мусор на заводском дворе, и старшему мастеру показалось, что один из специалистов халтурит: заметает сор на чужой участок. Сгоряча шепнул своим парням, и те с удовольствием погрузили кучу на носилки и выгрузили ее под дверью кабинета обидчика. Естественно, это квалифицировали как производственное хулиганство, чего Северин и не отрицал. Детям за такое впору надрать уши, солидным дядям можно было бы сделать внушение, выговор «впаять», на худой конец. А вышел острый конфликт с освобождением от должности. «Мусорная война» послужила детонатором, взорвала и без того сложные отношения Северина с начальником четвертого цеха.

Неожиданное поражение он переживал трудно и, оказавшись за порогом цеха, едва не ушел с завода, начал даже место приглядывать. Конечно, его с готовностью взяли бы на любом другом предприятии в Калуге, но душа его, по крайней мере я так думаю, вряд ли смогла бы воспарить в другом месте.

* * *

«Наше бюро начало свою деятельность не робко, хотя я никак не могу освоиться с новой должностью. Бюро они назвали ББФОТ, дали нам комнату в 28 квадратных метров. Сейчас нас трое — я и две женщины, Валя и Галя. Валентину Ивановну вы знаете, а с Галей познакомитесь при следующем приезде. Я хочу верить, что он будет. Вас вспоминаем часто. Ух и в трудную для меня минуту вы были у нас!.. Если найдете время черкануть пару слов, не забудьте подбодрить моих девчат, им сейчас тяжело. Пишите на дом (лучше и быстрее) или на ББФОТ. Ну и названьице — ха!»

Значит, не ушел, остался! Перечитывая весточку от него, я вновь испытал чувство смутной вины перед

Севериным, которого не поддержал перед начальством в эту его «ух и трудную минуту». Он казался тогда беззащитным, растерянным. Мялся, идти или нет к директору, откладывал разговор в парткоме. Стыдился ли своего поступка? Был ли из породы тех, кто за других горло перегрызет, а себя защитить не умеет?

Он ни словом не обмолвился о каких-либо своих надеждах на визит московского корреспондента, ни о чем не просил меня, но я-то по своей инициативе мог бы, наверное, намекнуть заводскому начальству, что не стоит раздувать эту смехотворную «мусорную войну». Мог бы, но не стал. Решил: не буду говорить о Северине, не буду в это дело встревать. И, решив, отбросил, отрубил для себя в командировке, хотя и не без колебаний, линию личного конфликта моего «сопереживателя».

Отчасти он и сам виноват, Северин: это его в первый же вечер предложение перейти на «ты», которое я, к смущению обоих, не принял («Зачем, Альберт Николаевич?»), эта опека, которую я отстранял каждый раз все настойчивее, пока наконец не взбунтовался, не потребовал свободы на все оставшиеся командировочные дни, вплоть до перрона... Но человек, которому я не помог, провожал меня сердечно, путая мои представления о нем, вселяя чувство стыда за недоверие...

Каюсь, меня ошарашил тогда на пустынной улице этот неожиданно открывшийся личный его конфликт — после писем о «нашем козыре» и «мыслящих чудаках», — да еще в сочетании с «ужином у брата». Глухо шевельнулась мысль, что в конфликте-то все и дело, а «мыслящие чудаки» — наживка, которую я по глупости склевал.

К счастью, я ошибся.

* * *

Северин, спрятав вглубь личное, водил меня по заводу, представлял директору и прочему начальству, сам присутствовал при беседах. Я еще подумал: странная роль для старшего мастера, к тому же наполовину отставного! Но мне предстояло убедиться, что здесь, на турбинном, многие привычные роли выглядят странно.

* * *

«Главному инженеру завода Максимову Ю. А. установить особый контроль за инструментом, идущим к станкам с программным управлением...» Подпись — Чернов.

«Начальнику цеха Дьяконову В. С. навести должный порядок в картах научной организации труда...» Подпись — Чернов.

«Обязать начальника производственного отдела Андронюка М. Н. разработать мероприятия по ликвидации случаев срыва сроков сдачи некомплектных заготовок...» Подпись — Чернов.

Вы спросите, что удивительного нахожу я в приказах директора? Отвечу: Чернов не директор. Директорствует на турбинном Валерий Владимирович Пряхин. В числе его замов Чернов тоже не числится. Тогда это протоколы парткома? Нет, не так. Чернов не секретарь парткома. Добавлю: и не председатель заводского комитета профсоюза. И не руководитель народного контроля.

«Поручить заведующему социологической лабораторией Нестерову И. Е. совместно с Казинским Б. Н. подготовить приказ по заводу с анализом...» Подпись — Чернов.

«Заместителю директора по кадрам Кузнецову Н. П. доложить о присвоении разрядов выпускникам ГПТУ...» Подпись — Чернов.

Может, он руководитель городской или министерской проверяющей комиссии? Начальник главка? Нет, он здесь же, на турбинном, работает. Так кто же он, черт побери, этот Чернов, указывающий главному инженеру, руководителям служб и цехов, даже самому заместителю директора по кадрам?

Вот именно. В том-то и вопрос.

* * *

«Чернов меня крепко поддержал, и теперь дела в личном плане выправляются».

«Огромный привет вам от Чернова и всех нас».

«Посылаю, как вы просили, бумагу о Чернове».

* * *

Выписка из копии трудовой книжки:

«Чернов Виктор Яковлевич, год рождения 1936, профессия — расточник. Дата заполнения трудовой книжки — 21 мая 1958 года... 1958 — служба в армии, ученик токаря Калужского турбинного завода, токарь-расточник третьего разряда, 1959 — расточник четвертого разряда, 1967 — расточник пятого разряда, 1978 — токарь-расточник шестого разряда.

Начальник отдела кадров В. Круглов».

* * *

У Чернова лицо широкое, скуластое. Большие руки. В плечах раздвинут, крепок, хотя и не вышел ростом. Цепкие глаза просверливают собеседника насквозь, иногда он их прищуривает, особенно в ожидании ответной фразы. Нос нависает над верхней губой.

Спрашивает:

— С чего начнем?

— С вас.

— Надо начать, наверное, со дня моего прихода на завод. Или со дня основания бригады?

— С чего хотите.

— Ладно. Я вам скажу, как в конце шестидесятых годов тогдашний директор Леонид Васильевич Прусс предложил нам идею, показавшуюся очень странной. Думали, долго не продержится это дело. Не понимали, как это мы будем деньги делить? Мы же все привыкли считать по корешкам нарядов, каждый себе. И вдруг — в «колхоз»! Как это? У меня высокая квалификация, а у пацана нет никакого опыта — и мы будем работать душа в душу? Не верилось. Я так Пруссу и сказал: не верится!..

* * *

— Ну, Чернов-то, допустим, поверил одним из первых. Чтобы ни убавить, ни прибавить, надо еще назвать Савранского. Самым первым был Савранский, а Чернов тогда у него в бригаде работал. По существу, у истоков этого дела стоял Савранский Александр Семенович. — Прусс делает рукой знак человеку, вошедшему в дверь: — Дайте нам еще минут сорок...

Еще сорок? Я благодарен: договаривались на полчаса. У начальника главного управления союзного министерства день выдался трудный, самая пора утряски планов, посетителей понаехало полным-полно, и не переставая гудят телефоны. Леонид Васильевич ориентируется по их голосам, не глядя на столик справа. Они у него не звонят, а именно гудят, некоторые тоненько, иные требовательным басом. На большинство не обращает внимания, и гудки вклиниваются в мою запись, но другим он не может отказать, протягивает руку и кивает на диктофон. Я поспешно выключаю, терпеливо жду, пока он снова обратится ко мне.