Читаем Грузинские романтики онлайн бесплатно

Романтизмом принято называть модное литературное движение, возникшее в Западной Европе в начале XIX века.

Как всякое определение, этот термин является во многом условным, особенно если это касается той большой поэзии, которая зародилась вслед за эпохой Великой французской революции.

Однако романтизм — это не замкнутая школа и не строго ограниченное направление в литературе, что особенно характерно для символизма, футуризма или сюрреализма.

Великие поэты не бывают последовательно и ортодоксально верными какому-нибудь одному направлению. В творчестве Байрона и Шелли, Леопарди и Гюго, Пушкина и Мицкевича мы с одинаковым успехом обнаружим характерные черты, присущие предыдущим, а порой и последующим литературным школам.

Но это отнюдь не значит, что у ярких представителей романтизма нет сугубо своих особенностей, которые присущи только им.

Разочарование в окружающей действительности, ощущение быстротечности жизни, уход в прошлое, любование картинами природы, ярко выраженный индивидуализм и бунтарство в большей или меньшей степени свойственны всем поэтам-романтикам.

По этим признакам вполне оправданно считать романтиками замечательных поэтов Грузии начала XIX века — Александра Чавчавадзе, Григола Орбелиани, Николоза Бараташвили и Вахтанга Орбелиани.

Под этим же названием ввели их в русскую переводную литературу Б. Пастернак, Н. Заболоцкий и др.

Любопытно отметить, что в Западной Европе Н. Бараташвили был назван романтиком после издания его книги в Париже в 1977 году в переводе наших современников — поэтов Франции.

Этому изданию были посвящены восторженные отклики во всех франко-язычных странах, и при этом особенно подчеркивалось духовное родство грузинского поэта не только с Байроном, но и с романтиками Франции.

В 1801 году Грузия окончательно была включена в Российскую империю как ее составная часть и официально было ликвидировано Грузинское царство.

Первые годы утверждения российского самодержавного владычества принесли разочарование даже тем, кто больше всех усердствовал в деле присоединения Грузии к России.

Всевозможные налоги и оброки, военные экзекуции, бессердечность и жестокость представителей власти, непонимание нужд местных жителей и попрание народных традиций вызывали протест, который не раз перерастал в вооруженные восстания.

Во главе этих мятежей стояли многочисленные царевичи — претенденты на корону, а также передовые представители грузинского дворянства, среди которых были и поэты-романтики.

Последней серьезной попыткой восстановить независимость Грузии явился заговор 1832 года, который готовился долго и тщательно. Участниками его были Ал. Чавчавадзе, Гр. Орбелиани.

Самому младшему из поэтов-романтиков — Н. Бараташвили — тогда было всего 15 лет. В этом возрасте он не мог быть в числе заговорщиков, но крах этой обреченной политической акции произвел на юношу неизгладимое впечатление.

Поэты — участники неудавшегося восстания отбывали наказание в тюрьмах и ссылках, оплакивая горькую участь родного края.

В практической жизни и деятельности они встали на путь примирения с реальной действительностью, однако в творчестве до конца своих дней остались верными былым романтическим идеалам.

Самый старший из романтиков — Александр Чавчавадзе — был центральной фигурой среди образованной части грузинского дворянства.

Он владел несколькими иностранными языками. Переводил Расина, Корнеля и Вольтера, сделал первые переводы на грузинский язык А. С. Пушкина.

Утрата национальной самостоятельности Грузией оставила грубочайший след в душе А. Чавчавадзе и нашла своеобразное поэтическое отражение в его творчестве:

С детства тонкий знаток французской и русской изящной словесности, он в то же время обращался и к третьему источнику, близкому ему, — восточной поэзии, опираясь при этом на богатейшую традицию родного фольклора. Эти три источника органически слились в его творчестве и обогатили его не только разнообразием тематики, но и придали его поэзии особую легкость и благозвучие.

Мотивы беспечности, наслаждения радостями жизни сменяются грустными раздумьями о краткости и быстротечности дней в этом мире. Он призывает воспользоваться благами молодости, развеять тоску вином и весельем:

Величественные картины прошлого, развалины великолепных храмов и крепостей приводят поэта к печальным философским медитациям:

Такие мрачные раздумья о тщетности мира уживаются с радостными песнями восхваления жизни и как-то дополняют друг друга, образуя неповторимую самобытность поэзии А. Чавчавадзе.

Второй из грузинских романтиков, Григол Орбелиани, был младше Чавчавадзе. Он был внуком грузинского царя Ираклия II по материнской линии и остро пережил крах последней надежды на восстановление независимости своей родины.

Для его поэзии характерно романтическое созерцание картин родной природы, элегическое описание красот вечеров, проникнутое переходящей в скорбь грустью о превратностях судьбы и непрочности человеческого счастья.

В своих стихах Гр. Орбелиани воспевает героев прошлого, мечтает о новых подвижниках, которые принесут свободу родине.

В своем прекрасном стихотворении «Лик царицы Тамары в Бетанийской церкви» он вспоминает о славном прошлом Грузии и глубоко переживает ее падение.

Наряду со скорбью об ушедшем величии родины поэт не перестает восхищаться красотой жизни, призывает предаться веселым утехам. Он живописно передает красоту грузинского застолья в садах Ортачалы, восхваляет народных певцов и знаменитых завсегдатаев богатых пиршеств.

Поэт обращается к тбилисскому городскому фольклору и, следуя восточной поэтической традиции, воспевает любовь, стараясь заглушить скорбь и печаль в вине.

В философской лирике Г. Орбелиани нередко возникают религиозные мотивы, реминисценции из псалмов царя Давида и Екклезиаста.

Жизнь величайшего грузинского поэта Николоза Бараташвили оказалась столь же короткой, как и жизнь его гениальных современников — Шелли и Китса, Лермонтова и Петефи.

Из вышеназванных поэтов Бараташвили знал только Лермонтова (а возможно, и встречался с ним лично); он приводит строки Лермонтова в своей личной переписке, иллюстрируя ими собственные душевные переживания и настроения, делясь с адресатом своим одиночеством или отчаянием безнадежности.

За очень короткий срок своей жизни Бараташвили успел написать немного — всего тридцать шесть стихотворений и одну поэму. Но все его литературное наследство — «томов премногих тяжелей», — навсегда стало подлинным украшением грузинской поэзии.

Жизнь поэта была трагически безотрадна. Ни одной его мечте, ни одному его стремлению — личному или общественному — не суждено было исполниться и сбыться.

По его стихотворениям и переписке мы можем восстановить и проследить одну из драматических историй человеческой жизни. Как и современных ему западноевропейских романтиков, Бараташвили влечет задумчивая тишина уединенного кладбища, где шелест листьев или стон ветра напоминает ему о гармонии природы и человека.

Всем существом он стремится к своему романтическому идеалу, синему цвету, что с юности стал для него символом неземного начала и слиться с которым стало его заветной мечтой. Но он чувствует несбыточность этой мечты и сокрушенно сознает, что смертным не суждено переступить границы отведенного им свыше бытия.

В своих лирических шедеврах («Таинственный голос», «Моя молитва», «Злобный дух», «Я храм нашел…» и других) Бараташвили словно бы видит незримое, постигает непостижимое.

Его стихи напоминают религиозные гимны и песнопения не только своим благоговейным трепетом искренности переживаемого чувства, но самой интонацией и архаикой поэтического выражения. Бараташвили как бы сам подчеркивает, что его поэзия — это молитва, исповедальный монолог, словно произнесенный в исповедальной тиши храма.

Любовь поэта чиста и возвышенна. Мы знаем, что он был увлечен очаровательной дочерью Ал. Чавчавадзе — Екатериной, которой посвятил лучшие свои стихи. В них слышится взволнованное биение безмерно влюбленного сердца, тоска измученной души. Несбыточность мечты угнетает поэта, но он не бежит от страданий и свою готовность умереть во имя любви выражает сложной, но прекрасной метафорой:

Самое интересное в лирике Бараташвили — это философские медитации, попытка разобраться в смысле человеческой жизни. Его поэтические раздумья отличаются чувством глубокой обреченности и вместе с тем сознанием высокого гражданского долга.

Бараташвили видит суетность жизни, но никогда не утверждает, что смерть есть единственный выход из существующего положения.

Его идеал — не смирение и отрешенность, а активность и борьба, хотя поэт никогда не тешит себя наивными надеждами. Он особенно остро переживает собственную обреченность, полнейшую бесперспективность жизни, однако не мирится со своей участью и стремится разбить оковы судьбы и обрести свободу. Это стремление оказывается столь же бескомпромиссным и роковым, как и готовность к самопожертвованию, и этот отчаянный порыв с особенной силой звучит в стихотворении «Мерани» — вершине поэтического творчества Бараташвили, лучшем творении многовековой грузинской лирической поэзии.

В дождь и ветер, в зной и холод несется Мерани — крылатый конь мечты. И бег его — словно разбушевавшийся в половодье горный поток, ворочающий глыбы, размывающий берега, когда вода и камни сливаются в одно целое, подчинившись безудержному течению.

Этот бешеный бег, эта неистовая скорость как будто бы и не таят в себе ничего, кроме бессмысленности, бесцельности. Всадника, несущегося на крылатом коне, не пугает крик ворон, который заменит ему хор певчих, он не боится умереть на чужбине, не боится лежать в могиле и слышать плач вьюги.

Но во всем этом, оказывается, есть своя особая цель:

И здесь поражает нас дерзость мечты, казалось бы, навсегда побежденного роком и пригвожденного к земле человека, поражает его безумство, его готовность преодолеть превратности судьбы, постичь непостижимое, увидеть незримое.

Даже в минуты неизбежной встречи со смертью он не хочет примириться с ней, не теряет веры в жизнь, утешая себя мыслью, что она будет продолжена, что другие люди пройдут по проторенному им пути.

Заключительные строки «Мерани» — это символ веры в конечное торжество человека, гимн свободной личности, пронизанный подлинным чувством оптимизма:

Человек не должен быть рабом своей судьбы, слепо подчиняться року, и хотя, прокладывая новый путь, преодолевая превратности судьбы, он может обречь себя на гибель, высшая цель и назначение его жизни будут исполнены: его порыв облегчит трудность пути всем, вступившим на него.

В поэме «Судьба Грузии» нарисована драматическая картина роковой исторической ситуации, сложившейся к концу восемнадцатого века на родине поэта. Эта поэма явилась этапным произведением в грузинской поэзии XIX века, отразив неутоленную боль души подлинного патриота, искренне переживающего за судьбу своей отчизны.

Вахтанг Орбелиани младший среди своих соплеменников. Его считают «запоздалым романтиком», так как он выступил позже других и в некотором смысле повторил и по-своему развил в своем творчестве поэтические мотивы своих ближайших предшественников. При этом он являлся самым ортодоксальным и верным приверженцем принципам теории и практики западноевропейского романтизма.

Идеализация героической истории Грузии, любование картинами родной природы, тоска по ушедшему — вот основной круг тематики В. Орбелиани.

В отличие от Ал. Чавчавадзе и Н. Бараташвили он не смог достичь глубины и силы поэтического обобщения, но искренний патриотизм, эмоциональность и обаяние его лирики прочно утвердили ему место в истории грузинской литературы.

Заслуги грузинских романтиков в развитии отечественной литературы трудно переоценить.

Они были первыми испытавшими влияние корифеев русской поэзии (Пушкина, Лермонтова, Жуковского). Они же принесли в грузинскую поэзию новые веяния, новые поэтические идеи Запада. Как в свое время отметил Илья Чавчавадзе, грузинские романтики восстановили прерванную магистральную линию развития национальной литературы, выводя ее на путь европеизации.

Новое, глубокое философское содержание творчества грузинских романтиков потребовало и соответствующую форму, что освободило ее от восточного влияния, обогащая многовековую национальную литературу не только новыми мотивами, но и новыми средствами поэтического выражения.

Григол Абашидзе