Читаем Пассажир без билета онлайн бесплатно

Советский цирк, гастролирующий в Лейпциге, давал шефское представление для воинов, своих земляков.

— Нашу программу мы начинаем с выступления эквилибриста Льва Осинского — фронтовика-орденоносца, бывшего сержанта противотанковой артиллерии! — объявил ведущий.

На манеже установили белоснежную колонну-пьедестал высотой в два с половиной метра. Погас свет, и прожекторы осветили статую, застывшую на колонне. Вот она ожила.

Осинский нагнулся, оперся правой ладонью о пьедестал, медленно выжал стойку, легко перешел во «флажок».

Солдаты дружно зааплодировали.

Артист снова исполнил стойку на одной руке. Из пьедестала начал выдвигаться длинный, тонкий стержень, поднимая артиста в стойке все выше и выше к куполу, опутанному сетью тросов и трапеций…

На уровне второго этажа стержень стал вращаться. Все быстрее и быстрее. Продолжая стоять на правой руке, Осинский плавно описал левой несколько кругов в такт вальса.

Снова раздались аплодисменты.

Сейчас стержень должен остановиться, уйти внутрь пьедестала, а артист — встать на ноги и раскланяться…

Свет погас неожиданно. Мотор остановился так резко, что Осинский чуть не потерял равновесие.

«Что случилось?..»

Умолк оркестр. В амфитеатре кто-то ахнул. Зрители заволновались.

Прошла минута. В кромешной тьме артист продолжал стоять на одной руке на верхушке длинного, дрожащего стержня.

Загорелась спичка, вторая, третья… Одна за другой они вспыхивали в разных концах зала.

Осинский слышал, как в наступившей тишине солдатские руки торопливо похлопывали по карманам, нащупывали коробки.

«Спуститься по стержню невозможно: он весь в масле… Сорвешься… Что делать?..». Стержень уже ходил ходуном во все стороны.

Рука затекла. В глазах рябило от вспыхивающих то тут, то там огоньков. Кто-то поджег газету, еще одну, еще… Осинский почувствовал запах гари. В глаза резко ударил луч карманного фонарика. Осинский до боли зажмурился, чудом удержав равновесие.

— Саша! Лестницу! — вдруг сообразил он. — Она за кулисами, у выхода.

Униформист Андреев бросился за кулисы, чиркнул спичкой. Лестницы не было! А ведь он только что поставил ее сюда. Андреев обежал все закулисное помещение. Лестница исчезла.

Прошла еще минута.

У Осинского кружилась голова. Цирк поплыл, закачался из стороны в сторону.

«Сейчас упаду!.. Больше не выдержу!.. Где же Саша?..»

А униформист ощупью, натыкаясь в темноте на аппаратуру, разыскивал выход из-за кулис в пожарную комнату.

«Буду считать до пятидесяти, до ста, до тысячи — до тех пор, пока не принесут эту проклятую лестницу!»

— Свет! Дайте свет! — кричали солдаты.

В пожарной комнате лестницы не оказалось. Андреев, покраснев от натуги, отчаянно жестикулируя, кричал немцу-пожарнику:

— Лестница! Понимаете, лестница! Где в цирке еще есть лестница?

— Gibt es im Zirkus noch Leitern[1]? — в свою очередь, закричал немец, волнуясь не менее униформиста. — Ja, ja[2]!

— Я? Я? — радостно воскликнул униформист Андреев. — Где? Где?

— Ja, aber nur weit im Hof. Hol Sie schneller her[3]! — крикнул пожарный и первым бросился вниз по ступенькам.

«Пятьдесят пять… Пятьдесят шесть… Пятьдесят семь…»

— Свет! — ревел цирк.

«Сто десять… Сто одиннадцать… Сто двенадцать…» Внизу у колонны раздались крики.

Запыхавшиеся униформист и немец-пожарник притащили лестницу.

Осинский с трудом отдышался и с переводчиком направился к электробудке. В ней сидел молодой худощавый немец.

— Что случилось? Почему погас свет? — спросил переводчик.

— Испорчено! Капут! — ответил электрик, виновато улыбаясь и показывая на пробку.

Осинский вывернул пробку, проверил ее — цела! Электрик побледнел. Он никак не ожидал этой проверки.

— Нет! Нет! Другая!

Осинский вывернул и другую. Цела! И третья цела! Все пробки были целыми.

В будку ворвался взбешенный директор цирка «Аэрос» Лангельфельд и схватил электрика за ворот с такой силой, что затрещала рубаха.

— Ты ест мерзавец! Ты ест сволочь! — закричал он и отшвырнул парня в угол, на корзину с лампочками. — Не волнуйтесь, герр Осинский! Мы будем знать, кто таскаль лестниц, зачем таскаль, когда таскаль! Я ест не только директор, не только трессер слони, я ест детектив!

За кулисами, у гардеробных, Осинского ожидали взволнованные солдаты:

— Что случилось? В чем дело?

— Ничего особенного, ребята. Небольшая авария, перегорели пробки.

Солдаты не расходились, восторженно разглядывая Осинского.

— Автограф у вас можно попросить?

— Конечно, можно. С удовольствием.

К артисту протянулись руки с записными книжками, карандашами, самопишущими ручками. Кто-то подал носовой платок.

— Распишитесь, пожалуйста… Вы, наверное, с детства мечтали стать артистом цирка?

— Нет… Все вышло случайно. Мне было тринадцать лет. Я потерял родителей, воспитывался в детдоме, в Уральске. Однажды в городок приехала бродячая труппа… Это было в тысяча девятьсот тридцать седьмом году…

В полутемном углу воспитательской сопел и хныкал наказанный Радик. На нем была когда-то перешитая матерью полная красноармейская форма… В другом углу стоял громадный алюминиевый чудо-ящик: стоит включить рубильник, как заработает мотор, быстро завертится тяжелый, весь в дырочках диск. Потом нагреется и с треском загорится яркая, как солнце, лампа внутри. Заиграет музыка, зазвучит речь… Под лупой на крошечном, со спичечный коробок, экране появятся расплывчатые, прыгающие изображения. Присмотришься как следует — различишь человека, овцу, завод, улицу. Здорово!

Работа воспитателя Бориса Борисовича — первый в Оренбурге самодельный телевизор, гордость детприемника-распределителя, был опутан разноцветными проводами и антеннами, как леший волосами.

— Ну, прости-и-те, Борис Борисыч. Ну, в последний раз… — безнадежно тянул мальчик.

Борис Борисович не отвечал, словно не слышал. Он что-то писал. Свет настольной лампы под стеклянным зеленым абажуром падал на гору окурков в розовой пепельнице-раковине.

— Ну, в последний… Ну, Борне Борнсыч…

— Ты скоро перестанешь? — крикнул из пионерской комнаты Левка. — Тебе не три года, а в три раза больше. Замолчи! Ты нам мешаешь!

Радик обиделся. Он сморщил нос, скривил губы и изо всех сил зажмурил глаза, пытаясь выдавить хоть одну слезинку, но это не удалось. Голосить без слез не имело смысла. Слюнявить глаза тоже. Даже на добрейшего старого холостяка Цибулю, сопровождающего ребят во время переездов в детские дома и носящего мудреное название эвакуатора, это уже не производило ровно никакого впечатления.

«Жалко, нет луку, — подумал Радик. — Натер бы глаза, показал бы им всем! А Левке особенно. Брат называется!»

Радик вздохнул.

Нет, не любят его, наверно, все-таки… Если бы любили, не поставили бы в угол так надолго. И Борис Борисович был бы повнимательнее. Он только Левке помогает делать поршневой моторчик для авиамодели, а для Радика даже не может включить телевизор. Говорит, испортился.

А Радик точно знает, что не испортился. Вчера, улучив момент, когда все ребята ушли в столовую, он включил рубильник, и внутри ящика, как всегда, с треском загорелась огромная лампа. Быстро завертелся диск с дырочками. Из громкоговорителя послышалось:

— Внимание! Говорит Оренбург! Сегодня, девятнадцатого октября тысяча девятьсот тридцать седьмого года, в девятнадцать часов тридцать минут по московскому времени наша городская экспериментальная студия передает последние известия.

На экране появилось мутное прыгающее изображение диктора.

Он зашелестел бумагой и прочел:

— «На заседании президиума ЦИК СССР товарищ Михаил Иванович Калинин вручил ордена и денежные премии экипажу АНТ-25, совершившему героический беспосадочный перелет по маршруту Москва — Северный полюс — Соединенные Штаты Америки и установившему новый мировой рекорд дальности полета по прямой.

Командир АНТ-25, Герой Советского Союза полковник товарищ Громов, принимая орден Красного Знамени, обратился к президиуму с кратким словом:

— Мы заверяем вас, товарищ Калинин, и Советское правительство, что все стремления экипажа направлены на достижение еще больших успехов. Мы почитаем за счастье выполнять любое, задание нашего родного правительства».

Что еще сказал товарищ Громов, так и не удалось узнать: послышались шаги. Радик поспешно выключил рубильник и побежал в столовую вслед за ребятами…

В воспитательскую вошел учитель рисования.

— Хочу Осинского завтра поэксплуатировать, Борис Борисович. К ноябрьским надо нарисовать для фасада Дома Красной Армии большие портреты вождей. Одному мне на управиться.

— А он сам-то как? Согласен?

— Конечно, согласен, — появился в дверях Левка.

— Ну, если согласен, так добро.

Левка ушел, учитель спросил:

— За что это командир в углу стоит?

Борис Борисович передал учителю тетрадь.

— Вот, посмотри.

Тот полистал страницы, пожал плечами.

— Тетрадь как тетрадь. Отметки отличные. Дай бог моему Димке такие получать!

— И Радику Осинскому дай бог такие иметь, — усмехнулся Борис Борисович. — Принес мне сегодня эту тетрадку, говорит: «Ну вот, смотрите, я все понял, совсем исправился». — «Молодец, Радик», — обрадовался я. А посмотрел повнимательнее — вроде почерк чужой. Спрашиваю: «Твоя тетрадь?» — «Моя», — отвечает. И сразу покраснел. «Не врешь?» — «Нет!» А оказалось, что он утащил тетрадку из тумбочки у лучшего ученика, оторвал обложку, приладил новую, со своей фамилией.

А его собственная тетрадь — вот полюбуйся! — и он протянул учителю грязную, всю в земле тетрадь Радика. — Закопал ее у помойки во дворе. Честно говоря, ей там и место.

Учитель рассмеялся, проговорил:

— Зайдем ко мне. Хочу тебе один рисунок показать. Может, что посоветуешь.

Борис Борисович надел кожанку, и оба они скрылись за дверью.

Радик стремглав бросился в пионерскую комнату. Левка сидел за столом рядом с новым товарищем Мишей Кацем — тощим, горбоносым, необыкновенно длинноруким пареньком. К столу была приколота стенная газета отделения старших.

— Рисуем, да? — широко улыбнулся с порога Радик.

— Ступай на место. Ты наказан.

— Ну, Ле-о-вка…

Левка поднялся, взял Радика, как котенка, за шиворот и отвел в угол в воспитательскую.

— Я тебе это попомню! — крикнул Радик.

— Ладно, ладно, — сказал Левка, снова принимаясь за рисунок. — Попомни.

— Бор Борыч учился на художника? — спросил Миша.

— Нет. Знаешь, он мне как-то принес книгу Лермонтова. Там рисунки самого Лермонтова — во какие хорошие! А как он пел, говорят, сила! Я и думаю: если бы Лермонтов не стал писателем, из него вышел бы мировой художник, как Суриков, а не художник, так певец или еще кто-нибудь. Так и Бор Борыч. Он ко всему способный. Он и слесарем был и воевал на фронте… А воспитатель какой! Поискать. Будто родной. Жаль, что ты транзитник. Не поживешь с нами… Куда же тебя переводят?

— А бог его знает… Я уж в трех детдомах побывал. А детприемников не пересчитать. Если где не нравится — утекал. А ведь и вам с Радькой тут долго не быть… Два-три месяца, не больше. И то вряд ли. В детприемниках все транзитники: одни раньше уедут, другие позже… И вас куда-нибудь в детдом переведут.

— Знаю. А ты родом откуда?

— Из Одессы. У меня батька очень хороший был. Тихий такой… Сутулый… А вот талантов никаких… Не то чтобы телевизор, или роликовые коньки, или планер сделать, а гвоздя в стену вбить не мог… Любил говорить, что мы из театральной семьи… Какая там театральная семья — билетером стоял в цирке. Самым главным, правда. В центральном проходе продавал программки… Он из-за Шаляпина очень пострадал… Даже в тюрьме отсидел…

— Из-за Шаляпина? — удивился Левка.

— Вернее, не из-за Шаляпина, а из-за нашего богатого дальнего родственника дяди Залмана. Тот тоже любил говорить, что он из театральной семьи. Дельцом был, администратором. Такой жук, просто ужас!

— Почему был? Умер?

— Бежал в Америку после этой истории… Шаляпин о ней, конечно, ничего не знает. — Миша горько усмехнулся. — Как-то после революции на улицах Одессы расклеили афиши: «Только один концерт Шаляпина! Спешите видеть и спешите слышать! Гастроли! Впервые после эмиграции!» Вся Одесса сходила с ума — мечтали попасть на такой редкий концерт. Шутка ли! Шаляпин у нас в Одессе! Да после эмиграции! Да еще только один раз! Но на кассе висела табличка-аншлаг: «Все билеты проданы». Их можно было достать только с рук. У спекулянтов. По баснословной цене. Но ты не знаешь одесситов! Они дрались за билеты! Спекулянтов была целая армия. Ею командовал и снабжал билетами дядя Залман. За день до концерта он повесил новую афишу: «Шаляпин болен. Концерта не будет. Деньги возвращаются в кассе». И пришлось всем сдавать билеты по той цене, которая была на них написана. И вот результат: отец, которого дядя Залман посадил в кассу принимать билеты и рассчитываться, попал в тюрьму, а сам дядя Залман — в Америку…

— А как твоему отцу было не стыдно участвовать в такой махинации? — возмутился Левка.

— В том-то и дело, что он ничего не знал. Он наивный как ребенок. «Еврейское счастье, — сказал он, когда его забирали в тюрьму, — стрелочник всегда виноват». Его дядя Залман «по-родственному» обманул. «Верни деньги за билеты, — говорит. — Как жалко, что такой великий артист и заболел! Надорвался во время пения».

Левка рассмеялся, сказал:

— Да, Шаляпин — это певец! Жаль, что за границу убежал. Я бы с родины никогда не убежал!

— Я тоже, — сказал Миша.

«И я никогда», — подумал в углу воспитательской Радик.

— Борис Борисыч, можно вас на минутку? — позвал из пионерской комнаты Левка.

Воспитатель подошел к нему.

— Похож? — спросил Левка, указывая на только что нарисованный портрет Буденного.

— Похож, — ответил Борис Борисович, — я бы только чуть заштриховал гимнастерку. Вот так.

Он взял карандаш и поправил рисунок.

— Лучше?

— Лучше, — согласился Миша. — А как мой Папанин?

— Хорош твой Папанин, — похвалил Борис Борисович. — А вот медведь на льдине совсем на медведя не похож.

— Он у меня больше на ишака похож, — согласился Миша. — Не получаются у меня животные.

— Тренируйся, получится.

— А что, если Буденного на коне нарисовать? — спросил Левка.

— Как он парад на Красной площади принимает? — предложил Миша.

— Неплохо.

«Верно, — подумал Радик, — как это Буденный — и не на коне? Все равно что без усов…»

— Ну, что еще у вас тут? — спросил воспитатель.

— Это специальный выпуск к двадцатилетию Советской власти, — ответил Миша. — Под рубрикой «Но пасаран!» — испанские события, бой за Сарагосу, дальше: дети-орденоносцы — хлопковод Мамлакат Нахангова, юные животноводы Барасби Хамгоров, Коля Кузьмин, победитель международного конкурса скрипачей Буся Гольдштейн, а вот тут текущие дела старшего отделения.

— А почему же ничего нет о приезде испанских детей в Ленинград? Обязательно вставьте!

Борис Борисович вернулся в воспитательскую, взглянул на ходики и углубился в свои бумаги.