Читаем Точка зрения следователя онлайн бесплатно

Службу в милиции для меня мотивировало зомбирование. Это я понял сейчас только. В 80-х ни о каких таких «зомби» не слыхали.

Если слово это и встречалось где, то только в виде мегрельской фамилии.

Так вот, зазомбировали меня такими фильмами, как «Рожденная революцией», «Государственная граница», «Следствие ведут знатоки» и закрепили зомбирование передачей «Будильник».

Короче, попал я в милицию. Из образования на тот момент был техникум по ремонту швейных машинок, служба в армии и права.

Повертели меня кадровики туда-сюда и прикрепили к служебной машине. Классика жанра — «Бобик» успокаивающе жёлтого цвета с «зечкой», мигалками, динамиками, рацией и надписью «милиция» на синей, идущей вокруг машины полосе. А уж машину со мною вместе прикрепили к следотделу.

Выполнял я разные скучно-веселые следственно-бытовые задания, а между ними — личные поручения и просьбы своего начальника. (Не дай Бог, он будет это читать! Но на всякий случай скажу, что я его очень уважал, несмотря на эксцентричность, которая почти всегда радовала и скрашивала нудность бытия. Я и сейчас его очень уважаю и искренне благодарен за путевку в жизнь).

О коррупции тогда еще слыхом не слыхивали. Это иностранное слово стало модным только лет через пять после описываемых событий. А пока все руководствовались понятием «Блат». Слово наверное тоже иностранное, но по-своему родное.

Поэтому совершенно натурально вызвал меня начальник и предложил выполнить одно его личное поручение. В кабинете у него находился практикант. Звали его Вадик. (Был он родом из Керчи. Сейчас его зовут Вадим Николаевич, и он важный начальник в Крыму.)

На следственную практику Вадик пришел с классическим дресс-кодом: костюм, туфли, рубашка и галстук. По случаю жаркого лета и ответственной работы — вся одежда была белой.

Суть поручения заключалась в следующем: съездить на свиноферму в Харьковском районе, где директор то ли колхоза, то ли самой свинофермы передаст нам поросенка, которого мы должны доставить в деревню и передать родным начальника.

Поручение, скажем, проще некуда. Но оно оставило по-своему яркий след как в нашей с Вадиком жизни, так и в короткой, но радужной жизни поросенка, которому перед тем, как стать шашлыком, выпало прокатиться с ветерком в обществе ментов.

Туда мы приехали без приключений и вовремя. Подъехали к свинарнику. Вадик, утонченный и стильный практикант, при входе в кабинет главного свинаря пытался дышать через платочек и ступать на цыпочках.

Светлую униформу практикант берег очень тщательно. Вечером на дискотеку. Не дай Бог, прислониться куда. Короче, упаковали нам свина кило на 25–30. Впихнули его в большой красивый мешок из-под картошки и завязали сверху веревочкой. Получилось, как в кино про казака и «царицыны черевички», там где у Солохи шевелящиеся мешки в хате стояли.

Загрузили шевелящийся и похрюкивающий мешок в «зечку» и поехали.

В центре поселка находилась поселковая столовая. Зашли мы с Вадиком, заказали деликатесов в виде борща, котлет с картошкой, компота. По тем временам на два рубля пир горой. Ну ладно. Сидим, наслаждаемся. Окна в столовой большие. Стол напротив окна. Машину видно отчетливо.

Идет по улице человек пять селян. Все в сапогах, спецовках. Понятно, со свинофермы. Проходят мимо машины. Внезапно остановились, заинтересовались. Нам-то машину видно, а звука нет. Но логика ясно дает понять, что мужики услышали из «зечки» знакомые звуки.

В подтверждение догадки видим, как они толкают машину. Толкнут и ржут. Заваливают в кафе. Очевидных сотрудников милиции, то бишь хозяев машины разглядеть не могут. Двух пацанов в расчет не берут. Поэтому громко так у буфетчицы интересуются, за что это, мол, менты председателя колхоза заарештовали? И ржут, и ржут.

Мы с Вадиком в тарелки смотрим, Доедаем доеденное, так как неловко при них выходить и показывать, что мы и есть те самые менты.

Выезжаем из поселка на трассу. С правой стороны — посадка, с левой — поля.

Трудящиеся и студенты копошатся по всей протяженности. Сельский пейзаж с обдувающим ветерком в окошки. Нам приятно: контраст с душным городом и раскаленными кабинетами очевиден.

На возню и вонь в заднем отсеке внимания не обращаем. Ну вошкается там в своем мешке и вошкается. Зря, конечно, мы эту возню проигнорировали.

Свин прогрыз мешок и обрел свободу в границах «зечки». Кто не в курсе, поясню: «зечка» от салона ограждена железной перегородкой с зарешетчатым окошком, в которое положено наблюдать за перемещаемыми там нарушителями. А между полом и нижней частью перегородки — просвет сантиметров в двадцать. Обычно там держат запасное колесо, одна половина которого была в «зечке», а другая задвинута в салон под заднее сиденье. В моей же машине колеса не было. По-моему, продали, сейчас уже не помню. Ладно, дело не в нем.

В общем, получил свин свободный доступ в салон. Итак, легкий ветерок, умилительный пейзаж и продирающаяся сзади напасть, которую мы на начальном этапе проморгали.

Свин со всей энергией лезет дальше к свободе. Путь к ней пролегал из-под заднего сидения вдоль водительской стороны, между моей левой рукой и дверью.

Тут чудесным образом совпало свиное рыло, совершающее энергичные возвратно-поступательные движения, и длинненькая дверная ручка «УАЗика», отпирающая дверцу легким движением «вверх».

Как говорится, «Дёрни за веревочку, дверь и откроется…». Дверь открылась, свин вывалился. Сразу сработала реакция (моя!) водителя. Левой рукой я ухватил за заднюю ногу почти уже свободного свина.

Краем глаза слежу за дорогой. Держу эту тушу левой рукой, пытаясь подтягивать его вверх, чтобы тот не так сильно бился харей об асфальт. Примерная скорость 70–80 км. Тормозить не могу. Вдоль всей дороги трудящиеся с мотыгами и ведрами очень заинтересованно глядели на милицейскую машину, из которой висит поросячья туша и орет, блядь, так, что выражение «вопит как недорезанная свинья» можно было приравнять к обычному разговору.

Весь спектр событий, включая испуг за начальственную свинью, сыграл свою роль. Адреналин хлынул в кровь, сил прибавилось.

Свин был втянут в пространство кабины и рефлекторно отброшен вправо, чтобы не мешал вести машину. Задним умом понимаю и ощущаю, что свин весь в говне.

Справа сидит Вадик, который также рефлекторно принимает свина прямо на руки. Потом инстинктивно отбрасывает от себя на провода рации и прочие проводочки, которые торчат из каждого уважающего себя «УАЗика».

Свин с такой свободой не согласен и, опутавшись проводами, крушит все, что можно. Останавливаться нельзя. Любопытные граждане цепью стоят по всей дороге. Вроде как окончили полевые работы или жрать привезли. Не поймешь.

Вадик и Свин, оба в говне, борются друг с другом. Первый пытается перекинуть второго на заднее сиденье, а тот активно возражает. Вадик на какое-то время победил. В возникшей на мгновение тишине слышится знакомый звук сирены.

Понимаю, что звук издает моя машина. Или Свин, или Вадик в пылу борьбы замкнули все, что можно. Отрываю тумблер с «мясом». Замолкли. При первой возможности заезжаем в посадку. Достаем говенный мешок. Нижняя часть отгрызена. Подручной проволокой стягиваю дырку. Свин мечется внутри салона. Заловили эту тварь и, не церемонясь, засунули в мешок.

Не церемонясь, значит, дубася его монтировкой, каким-то большим гаечным ключом, руками, ногами. Короче, подручными средствами. Понять нас можно. Состояние аффекта.

Запихнули, обмотали проволокой от хвоста до пятака. То есть Свин в мешке, а мешок снизу доверху стянут проволокой. Мумия. Только воняет и шевелится.

Оцениваю ситуацию. Все получается не так уж и плохо. Ну немного стыдно за милицию, так как от мчащегося с сиреной и мигалкой «УАЗика», из которого наполовину вывалившись орет свинья, авторитета ментам не добавляют. Переживем.

Машина страшно воняет и вся в говне. Не проблема. Отмоем. Главное, что поручение не завалили. Пока размышлял, Вадик травой, лопухами, ветками и своим надушенным платком попытался что-то там исправить в своем гардеробе. Понятно, что безуспешно. На дискотеку никак нельзя.

Хорошо. Отдышались, поехали дальше. Примерно через километр начал давить идиотский смех. Нервный или победный, не знаю. Но на дорогу смотреть сквозь слезы невмоготу.

Прошу Вадика заткнуться, а он еще больше заходится. Не поймешь, ржет от смеха или рыдает от утери товарного вида. Кое-как упокоились. Сворачиваем на очередном повороте. Стоит толстый милицейский капитан с портфелем. Видит милицейскую машину, машет руками. Понятное дело, останавливаюсь.

Он открывает заднюю дверцу, тяжело дыша устраивается на заднем сидении. Снимает фуражку, вытирает пот платком. Одевает фуражку и благодарно произносит: «Спасибо, ребята, что подобрали, а то никто брать не хотел, прям не люди, а свиньи какие-то».

Ну понятно, что после этого минут пять я вообще не мог разогнуться. Рядом, задыхаясь, скрючился Вадик. Ну, так сказать, очередной нервный срыв после всего происшедшего.

Заикаясь, извинились перед коллегой, прояснили причину смеха. Впрочем, он сам понял и по вони, и по свинячьему бормотанию из «зечки». Сейчас уже не помню, но, кажется, он тоже ржал.

Привезли посылку по указанному адресу. Втихаря освободили от пут и выгрузили во дворик.

Отборный, розовощекий, элитный свин, выделенный для уважаемого человека, через каких-то пятьдесят километров превратился в унылую хромающую на все четыре ноги свинью.

Харя побита и стерта, глаз заплыл, как у реального алкаша. К тому же розовая поросячья туша была полностью перечерчена кровавыми красными полосами. (Перестарался, когда проволокой стягивал.) Но все равно. Задание выполнено! Привели себя в порядок и поехали за заслуженной начальственной похвалой.

На следующий день начальник задумчиво поблагодарил и спросил, кто выбирал поросенка. Я честно ответил, что нам его выдали в мешке. «Вот с-суки!», — сквозь зубы процедило руководство в адрес свинарей. Мне стало неловко…

Бандита звали Михаил. Фамилия была обыденная Половский, а отчество нашему уху непривычное — Людмилович.

Сам он родом из Ханты-Мансийска. Для нас это был край географии. Может, там принято отчество по маме давать, а может, папу его Людмилом звали, нам неведомо.

Так вот, украл что-то этот Михаил в Харькове и благополучно от следствия уехал в свой снежно-малярийный край. А нам расследуй.

Все знают, а некоторые помнят, что рука у Кремля длинная.

В те справедливые времена Украина в кремлёвскую епархию входила, не особо задумываясь, что было ужасно.

Конкретно в том случае на конце кремлёвской руки находился следователь. Я. Нужно ехать, карать.

Поскольку задание было ещё и доставить Людмиловича в Харьков, то дали мне опера. Я просил того, с которым сработался в Армении, но в этот раз начальник розыска выдал абсолютно иной образец с неоригинальным именем Сергей.

Сейчас дам краткую характеристику. Каждое утро в розыске планёрка, которую называют совещанием. Хотя это, конечно, планёрка, потому что на совещании, кроме матов, иногда должны проскакивать гражданские слова и, возможно, обращение на «Вы».

На планёрке это исключено, кроме случаев, если планёрка проходит в филармонии.

Так вот, на каждом совещании-планёрке, громко проводившейся на третьем этаже, одному из сотрудников уголовного розыска разрешалось стоять.

Как в том самом справедливом суде товарищу Саахову. Не просто стоять, а держаться за спинку стула.

Дело в том, что сидя он засыпал, а стоя без стула падал. Это наш Сергей. Трезвым его не видели никогда, равно как и пьющим. Поэтому считалось, что состояние похмелья у него хроническое, не проходящее и берущееся ниоткуда.

Серёжу дали в напарники, и мне довелось увидеть, как страшно он пьёт.

На дворе ноябрь 1991 года. Как добираться до того Ханты-Мансийска, никто не знает. Да и вообще о нём никто ничего не знает, кроме того, что большие пельмени называются манты.

Название похоже, но суть не та. Короче, летите, говорят, до Тюмени, а там сами выясните. Это не в Ереван лететь, поэтому билетов полно.

С Сергеем я встретился в день «Ч» в аэропорту Харькова. Ну как, встретился… Среди пассажиров, вылетающих в этот северный край, выделялся один, одетый теплее всех и с зелёным огромным рюкзаком из комиксов про туристов.

Рюкзак был ведущим, а то на что он был надет, ведомым. В куче багажа он выделялся как пирамида Хеопса на фоне луганских (тогда ворошиловградских) терриконов.

И когда я говорил, что Серёжа теплее всех одет, это означало, что на нём был овчинный тулуп. Тулуп, а не дублёнка, как некоторые себе могут представить. Помните Шурика в «Операции Ы»? Так вот, такой же, только больше. До пят.

Кроме всего того, что Сережа был вечно пьян, он ещё и холода боялся. Повезло с напарником. Не Джеймс Белуши. Ладно.

Прилетели в Тюмень. Самого полёта не помню, поэтому делаю вывод, что ничего из ряда вон там не произошло. Иное дело полёт в Ханты- Мансийск. Там помню всё до самых мелких деталей. Память мне не изменяет с тюменского аэропорта, где я взял два билета в Ханты-Мансийск и потерял Серёжу. Не навсегда, к сожалению, но в пёстрой толпе северян в тулупе и с могучим рюкзаком он как-то растворился.

Еще в Харьковском аэропорту мы выяснили, что у каждого из нас по две бутылки водки. Времена тогда были остродефицитные, и водка вообще отпускалась по талонам. На севере она никак не отпускалась, а только добывалась. Поэтому, с согласия Горбачёва, провозить с собою можно было не более двух бутылок.

Это я помню точно, как и дальнейшее. Я был в кожаной куртке с сумкой, в которой находились материалы уголовного дела и две бутылки. Серёжа, как я описал, в тулупе и с рюкзаком.

Количество провезённых им бутылок я выяснил позже и не до конца. Одну из них он распил под лестницей в аэропорту Тюмени с первым попавшимся бомжом. Поэтому я его на время потерял.

Как он пил, я не видел, увидел только тулуп, выползающий из-под лестницы, за который зацепился бомж, и звонко выкатившуюся за ними по бетону пустую бутылку. Литровую, блядь.

С этого момента закрутилось… Серёжа с рюкзаком, который он на этот раз категорически не стал сдавать в багаж, стоял в очереди на посадку. Передо мной. Перед ним рамка, возле которой тюменский милиционер с лицом Бельдыева. Молодой и худенький.

Тулуп в рамку пролез, а рюкзак заклинило. Я через эту громоздкость громко говорю милиционеру, что конвоирую эту пьяную вещевую свалку в Ханты-Мансийск, для чего у меня есть пистолет, о котором я вспомнил перед рамкой.

Ещё я вспомнил, что такой же точно пистолет есть и в недрах тулупа, который шевелится в шатающей в такт рывкам напарника антитеррористической рамке, и будет стрёмно, если его найдут.

Серёжа лезет, я кричу, показывая удостоверение сверху рюкзака, рамка разрывается школьным звонком, информируя спецслужбы аэропорта о том, что у подозрительного типа в недрах одежды может быть оружие.