Читаем Одна сотая секунды онлайн бесплатно

Иулсез Алди Клифф

Одна сотая секунды

И этот мир, и эти сны,

И всей вселенной дивный шар

Нам лёг в ладонь, как робкий дар.

И что же мы?

Сергей Калугин — «The Catcher in the Rye»

Часть 1. Отношения

Глава 1

Бывает иногда так, чего уж тут скрывать, что ночь, отправив дрожащий и расплывающийся комок души в неведомые фантастические странствия, да вернув затем его на место, напоминает о себе и при свете дня — бередя, цепляя. То крохотный осколок повторения мелькнет в бытийном водовороте, то слово невольно сорвется с чьих-то уст, то что-то еще едва уловимым вороватым движением проявится. Бывает, бывает так. А случается, что и намеков нет никаких, а все равно не переключиться, не обрезать резким прочерком прошедшее, не заставить себя не возвращаться к случайно увиденному. Может, это признак скрипучей сентиментальности, не слишком мною почитаемой, может, обыкновенный симптом коварно и плавно растекающейся житейской утомленности. И все равно, несмотря на предельно четкое осознание того, что пусть и прекрасный, но сон является исключительно сном, что-то внутреннее, полузабытое тянуло поделиться, расплескаться, донести хоть до кого-то всепоглощающий образ свободного и бескрайнего лазоревого неба, так легко меня принявшего, так заботливо подхватившего под распластавшиеся крылья, так высоко поднявшего… Но я стискиваю зубы, сдерживаю все порывы, не разрешая, строго запрещая изливаться подобным начальнику. Начальству вообще не стоит лишний раз приотворять проход в свои потаенные закоулки, пусть и такие мелкие, а уж Андрею — тем более.

Поэтому я роняю в трубку то, что касается непосредственно дела:

— Он почувствовал вкус.

— Ты уверена? — Легкий треск не способен перекрыть промелькнувшие нотки недоверия. — Почувствовал?

Уверена ли я? Не знаю. Наверное, нет, не настолько, чтобы взвинчивать собственный голос до вибрирующих высот на уровне личного оскорбления. И все же, невзирая на блистательный успех проведенной операции, моя собственная интуиция качнулась, насторожилась, вынудила в какой-то момент стянуть волю в сконцентрированную точку, не давшую дрогнуть, сбиться тону.

Кольца волос, по привычке накрученные на палец, съехали и некрасиво перепутались.

— Мне показалось, — признаюсь я, отворачиваясь от зеркала.

А ведь сама не заметила, как подошла к своему любимцу, безжалостному ко многим женщинам, но преданно служащему мне. Уж на что мне грех жаловаться, так это на щедрость природы, слепившей меня пусть и по стандартному образцу, но подарившему в жизни немало преимуществ. Как высказался один из клиентов? Огневолосая зеленоглазая ведьма? Вроде так…

— Когда кажется, креститься надо. — Буркнул Андрей. — Или тебе напомнить?

Ну вот, началось это невыносимое брюзжание, перетекающее то в несдерживаемое занудливое раздражение, то в бесконтрольный ор. С каким из вариантов предстоит столкнуться?

Шеф сорвался в крик.

— …не ошибался, слышишь!! Никогда я не ошибался! Ни-ког-да. Ясно? Сколько мы знакомы, Карма? Два года? Больше???

— Андрей, — пытаюсь я погасить разгорающуюся истерику и перевести разговор в мирное русло, — все сработало, дядька… благодарность воспринял. Но ты пойми тоже…

Не хочет понимать. А, с другой стороны, чего следовало ожидать?

— Сколько?! — Визг — железо по стеклу — резанул по ушам так, что я едва не выронила мобильник.

— Три, — чуть нараспев протягиваю я.

— Вот видишь? Три. — Андрей внезапно взял себя в руки, голос съехал, как на салазках, до обыденного умиротворенного звучания.

Вообще-то, почти три с половиной года я работаю в паре с Семеновым. Только проглатываю, не уточняю, прекрасно понимая, что сей контроль эмоций мимолетнее осколка секунды: прозвучи вдруг опять не то слово, необоснованное сомнение, и бешенство вздыбится, чуть ли не опрокидываясь, нахлынет с еще большей, сметающей все на своем пути, силой. Мне-то, честно говоря, плевать на все подобные заскоки моего неустойчивого гения, но ведь он же потом будет названивать, трепать нервы. Оно мне надо?

Теперь через динамик телефона полилась тонкой струйкой опасная вкрадчивость.

— Три года, дорогая, целых три. И, признайся, моя рыжая бестия, была ли хоть одна осечка за все эти три удивительных года? Было ли хоть раз, что тебе пришлось удирать, спасать свою холеную шкурку, а?

— Нет, конечно же — нет, — несколько поспешно заверяю я босса. Даже излишне поспешно, но эта торопливость неожиданно сыграла мне на руку.

— Во-от, — совсем уже довольно промурлыкивает Андрей, — и поверь, не придется, если ты, разумеется, не кинешь своего старого друга. А ты ведь не бросишь меня, правда?

— Не брошу, — я несколько вольно допускаю в речь некоторую игривость.

Буря, оказавшаяся мелкой и несущественной, похоже, миновала, и грядущий вечер обещал порадовать ясностью и покоем.

Андрей — гений. Действительно гений, наверняка повстречавшийся на моем пути не случайно. Может быть, я тоже гений, по крайне мере, на своем поле деятельности я чувствовала себя довольно свободно и уверенно. Правда, так уж получилось, что мне все равно немного недоставало тех чудесных и милых ниточек, которые в нашем приземленном мире принято называть связями. А вот у Семенова их, как показала в дальнейшем практика, хватало с лихвой. Его беда заключалась в другом — в ощутимой скованности, не позволившей в полной мере применить полученные результаты на полигоне действительности. Но фортуне ли или еще кому было угодно сделать так, чтобы мы сошлись как раз почти три с половиной года назад.

Клиент ничем особым не выделялся среди тех, кто обычно спонтанно и неосознанно задевал ажурное плетение моих силок. Маслянисто поблескивающие глазки, способные цепко выдирать суть из любой чепухи, шаловливые ручки, тянущиеся не только к рыхлым телесам супруги, но и к свежим округлостям молодых представительниц слабого пола, в меру раздутое эго, позволяющее без зазрения совести переступать запретные границы, и сказочное богатство, привлекшее мое внимание. Ладно, вру, у господина Вишнева, владельца развивающейся сети забегаловок, сказочного богатства пока что не имелось. Он обладал совершенно другим — пленительным ювелирным шедевром, что и заставило меня в очередной раз выдрать из глубин памяти безотказные схемы и привести одну из них в исполнение, дабы в последующем согреть ладонями изумительное старинное гранатовое колье, да и некоторые другие милые моему сердцу и кошельку вещицы.

Из своего арсенала я выбрала самую стереотипную схему, отличавшуюся простотой, а потому и являвшуюся наиболее действенной. Якобы случайное знакомство, затем как будто бы еще одна ненамеренная встреча через пару дней, почти ничего не значащий обмен телефонами… Стать для этого принца без белого коня, страдающего одышкой и нестабильным артериальным давлением, пассией, богиней, светом в окошке и предметом грез оказалось не сложнее, чем обольстительной дамой сердца для пылкого невинного юнца. Опять-таки, как это часто и происходило ранее, пошли типичные боевые маневры со стороны моего временного кавалера: мелкие и не очень подарки, проводы до гостиницы, сбивчивые хихикающие и перемежаемые нецензурщиной намеки на разделение ложа, выводы в свет. Признаюсь, мне даже ничего особенного тогда не пришлось делать, я просто поплыла по течению, позволяя старому ловеласу чувствовать себя героем и страстным самцом, способным покорить самою неприступную крепость женского пульсирующего очага эмоций. Я лишь изредка вмешивалась на поворотах, добавляя малую толику перца в разгоревшееся пламя бездумной влюбленности, перемешанной в пропорции один к одному с потребностью обладания.

Пусть обладает, мне не жалко, мое дело — вовремя подавлять тошнотворную брезгливость и внимательно следить за переломными моментами.

Такой, пожалуй, мог бы наступить в ту гомонливую искрящуюся ночь, в ресторане.

Если верить прочитанному и услышанному, то многие хищники перед точным броском замирают, группируются, превращаются в зрение и слух. А опытные хищники еще и безошибочно угадывают момент, когда необходимо совершить бросок, чтобы пронзенная клыками жертва забилась, окатывая морду свежей кровью, заметалась в агонии, уже не способная в очередной раз увильнуть от смерти.

Я приготовилась к прыжку, почувствовала сладкое томление в мышцах, когда моя безошибочная интуиция породила неясное чувство тревоги. И этого чувства хватило, чтобы в считанные мгновения выгорел весь алкоголь, чтобы мой взгляд заскользил по лицам расслабившихся гостей и теней-официантов, а отправленная в рот сочная виноградина, раздавленная, брызнула во рту не сладким соком, а отдала неприятной горечью.

В стадо закрался еще один хищник, замер, напряг каждый член до предела и внезапно учуял конкурента. Он меня нашел, он теперь следил за мной, тогда как я продолжала незаметно шарить глазами по толпе в тщетной попытке по случайным жестам, по особому блеску в глазах, по выбивающимся телодвижениям вычислить источник угрозы.

К горлу подступил комок, в животе кольнула ледяная звездочка.

— Котик, я припудрю носик, — проворковала я в лоснящееся от пота раскрасневшееся ухо своей жертвы и выскользнула из-за стола.

— Вали давай, — добродушно прогудел вслед Вишнев, слишком занятый обрывочной и бессюжетной историей какой-то стареющей дивы.

Меня кто-то стал «пасти»? Кто-то все понял? И кто он? Она? Они?

Страх обволакивал липкой жижей, мешал думать, с трудом позволял мне вести себя столь же естественно, как и до сигнала тревоги, поданной интуицией. Но как там говорится — мастерство не пропьешь? И я, расслабленно и величаво, не забывая игриво покачивать бедрами, проплыла в дамскую комнату, не разрешая себе не то что даже обернуться, а просто допустить лишнее движение головой, бросить взгляд назад, хотя неизвестный противник не спускал с меня глаз и теперь прожигал дыру прямо меж лопаток.

Аккуратно прикрыв дверь в дамскую комнату, я позволила себе тихо, но протяжно выдохнуть. Гибельной волной начала подниматься паника, и все же не захолонула, удержалась у какой-то критической черты, напоровшись на непробиваемое железо трезвых рассуждений, главными из которых были те, что, во-первых, все подобные ситуации не раз и не два прокручивались в голове, а, во-вторых, на данный момент мне очень сложно что-то предъявить.

Так, еще раз вдохнуть, медленно выдохнуть… В сумочке — платочки, пудреница, прокладки, баллончик, ключи… Рука скользнула в шелковистое нутро, нащупала баллончик, медленно сжала металлический холодный цилиндр и все же его пока отпустила. Чутье зашкаливает, заставляет вырабатывать организм столько тепла, что еще немного, и сквозь поры кожи заструится не только пот, но и исторгнутся лучи света. Нет, спокойнее, просто нужно быть спокойнее. Все эти варианты уже представлялись, продумывались — до мельчайших деталей, до ярчайших образов. Да, есть некоторые уязвимые места, можно при желании болезненно зацепить, но вероятность такого все же низка.

Я непроизвольно задержала дыхание. Стены нежно-розового цвета, зеркала выстроились идеальным сверкающим строем над белой гвардией умывальников. Тихое журчание воды, едва уловимое мерное гудение ламп, пьяные гости то ли хохочут, то ли уже ругаются. Скорее всего — и то, и другое. Слух пронзил истошный визг, тут же заглох, потонул в смехе. Кто-то, скорее всего — тот жеманный мальчик из популярного клипа, тоненько затянул «Катюшу», сбился и умолк. Зато нестройно подхватили другие. Кто же из них оказался волком в овечьей шкуре? Кто из них оборотень в человеческой личине?

Дыхание почти уже выровнялось, вернулось в мерный ритм, пальцы нащупали в недрах сумочки ключи. Ключи, если уж на то пошло, тоже оружие. Вон, как приятно холодят кожу, какими безопасными, в случае чего, будут казаться в моем кулаке. Не кулаке, кулачке даже, если не лукавить — кисти рук у меня небольшие, с особым тщанием взлелеянные…

— Не шевелись, — нежный, почти эротичный, шепот над самым ухом, на самой грани слышимости, вместе с еще более тонким звоном, — пошевелишься — умрешь.

Никакой реакции мое тело не успело проявить, лишь замерло, окаменело, ведомое инстинктом самосохранения.

Андрей потом так и не рассказал, как он сумел все это сделать, как ему удалось вычислить меня, а после нависнуть с устрашающей тенью, держащей в руке шприц с ядом. Или — не ядом. Я, правда, рискнула один раз поинтересоваться, но натолкнулась на столь жесткий взгляд обледеневших глаз, что мгновенно прикусила язык и дала себе зарок лишний раз не совать свой нос в те вещи, о которых шеф предпочитает не распространяться.

— Я не сомневался, — засмеялся в трубку Андрей, и в смехе проскочили привычные доминирующие нотки, вырвавшие меня из воспоминаний.

— Ну а что же тогда? — Позволила я себе чуть-чуть расслабиться.

— Слышать приятно.

— Оу… — всего один звук позволил мне выразить и признание его победы, и выразить некоторую толику восхищения.

Я прикрыла глаза, память вновь услужливо пролистнула передо мной ключевые выдержки из книги о нашей сплоченной деятельности.

Мы оказались очень разными, даже слишком. По крайне мере, попытка познать друг друга через секс взорвалась бурной и неконтролируемой взаимной ненавистью. Вопреки ожиданиям, эта ненависть пронзила каждого из нас раскаленным прутом, выжгла что-то лишнее, а затем сама выгорела и рассыпалась прахом, оставив после себя яркую и опять же — взаимную — влюбленность. Как это ни смешно, но и влюбленность очень быстро истлела. Вызвало ли это сожаление, слезы печали? О, нет, ничего подобного, ибо что могла значить какая-то мелкая вспышка гормонов, когда над нашими душами властвовала, да и властвует по сей день истинная и неразменная любовь.

Я люблю камни. Больше, чем людей, чем деньги, чем все удовольствия жизни. Нет, я не геолог, я не ювелир, я даже не специалист. Наверное, я действительно немножечко гений, потому что слышу, чувствую, замечаю в блеске отточенных граней, в множащейся глубине обработанного минерала не просто душу мастера, не просто историю, то полную завихрений и трагедий, то ровную, как накатанная дорога, а что-то особенное, личностное, куда более живое и осязаемое, чем души окружающих меня людей. И мне порой достаточно просто подержать в руках тот или иной камень, даже взглянуть на его фотографию, чтобы уловить в переливах цвета, в отблесках ту особую животрепещущую струнку, на которую я непроизвольно откликаюсь всем сердцем, всей своей сущностью. О, да, я очень отзывчивая натура, чего уж тут скрывать, и моя отзывчивость не позволяла и не позволяет мне оставаться равнодушной, она гонит спасать брошенные на произвол судьбы великолепные ожерелья и напоенные особой магией браслеты. Она шептала, и я не без изящества освобождала кольца, игриво выносила диадемы, видела в своих снах каменные цветы и золотые стебли, дымчатые глаза и печальные аквамариновые слезы, горделивую роскошь бриллиантов и огненную страсть рубинов.