Читаем Синяя книга сказок онлайн бесплатно

Одному мальчику приснился такой сон:

Утром мальчик проснулся, глянул в окно и забыл свой сон.

— Что тебе приснилось? — спросила мама. И мальчик рассказал:

Чудесно! — восхитилась мама. Глянула в окно и забыла его сон.

Что ему приснилось? — спросил у мамы папа. И мама рассказала:

Забавно! — сказал папа. — Из этого могла бы получиться сказочка. Только нужно кое-что переделать. Совсем немножко.

И он сел за стол. А потому как был он известный писатель, то в два счета кое-что переделал и написал так:

Сказка была напечатана в журнале, потом в книге и стала знаменитой. Ее назвали «неотъемлемой частью классического наследия нашей детской литературы». И поместили в букварь. Мальчик начал ходить в школу, и ему задали выучить эту сказку наизусть. Но выучил он плохо и рассказал так:

— Стыдись! — сказала учительница. — Сын знаменитого писателя, автора «Зеленой книги сказок», а не можешь выучить произведение собственного отца! И поставила мальчику единицу.

Вы, наверно, подумали, что отец мальчика, знаменитый писатель, автор «Зеленой книги сказок» — это я? Так вот, чтобы меня с ним не путали, даже случайно, я решил быть совсем на него не похожим. Он написал «Зеленую книгу сказок», а моя книга будет Синяя!

В те давние времена, когда Ольга еще не была моей женой, она жила в доме, где на стене висела картина с нарисованной рыбой.

Рыба лежала на песке, рядом с ней текла река, но у рыбы, наверно, уже не было сил подпрыгнуть и плюхнуться в воду. Под картиной было написано, что эту рыбу зовут Рыбека.

Ольга рыбу очень жалела. Она часто рассматривала картину и думала: «Почему вода в речке чуточку не поднимется?» Дни бежали, вода все не поднималась, и решила Ольга позаботиться о рыбе сама. Однажды, когда родители ушли в гости, развела Ольга синюю краску, обмакнула в нее кисточку и с кисточкой в руке вскочила на диван, чтобы дотянуться до картины. Но не успела поднести кисточку к картине, не успела подрисовать хоть капельку воды, как откуда-то послышался голос: — Не делай этого!

Огляделась Ольга по сторонам, но никого не увидела.

— Что оглядываешься, — снова послышался голос. — Это говорю я.

Тут Ольга заметила, что на картине у рыбы Рыбеки открывается рот.

— Ах, вот оно что! — воскликнула Ольга. — А еще говорят, что рыбы немые!

— Говорят, что кур доят, — засмеялась рыба Рыбека. — Сама видишь, я же разговариваю! Правда, только когда это очень нужно.

— А сейчас очень нужно? — спросила Ольга.

— Сейчас — да, — ответила рыба Рыбека. — Ты собиралась подрисовать на картине воду. А разве ты не знаешь, что это картина знаменитого художника и твоя краска ее испортит? Да если бы дело было только в картине! Когда вернутся твои родители и увидят, что ты подрисовала воду, у твоего папы волосы станут дыбом и проткнут шляпу. А проткнутая шляпа тоже никуда не годится!

— Ладно, — согласилась Ольга. — Но ведь если я не подрисую на картине воду, ты так и останешься на суше и опять будешь задыхаться!

— Да что уж там, — отвечает рыба. — Зато не утону…

Так Ольга и не подрисовала воду. И рыба Рыбека продолжала задыхаться на суше. А время шло, Ольга подросла, вскоре и я стал наведываться в их дом. И вот что однажды случилось.

Ольга заболела. Я сидел возле нее целый день и рассказывал сказки. Сам их придумывал. Теперь уж и не вспомнить ни одной, да и Ольга все забыла, так что никто никогда их не напишет.

Знаю только, что пока я рассказывал, наступил вечер и пора было уходить. Я отворил дверь.

— Спокойной ночи! — сказал я.

— Спокойной ночи! — ответила Ольга.

— Погаси свет.

Я погасил свет, потихоньку вышел и затворил дверь. Ольга лежала с открытыми глазами и прислушивалась к темноте. Темнота шумела. Так шумела, что от шума стала раскачиваться мебель. Она раскачивалась и трещала. Этот треск разбудил мушку. Мушка зажужжала и снова уснула.

— Ты еще здесь? — спросила Ольга.

Но меня там уже не было.

— Я слышу, как ты дышишь, — сказала Ольга. Потом засмеялась и добавила:

— А вот теперь ты стараешься не дышать!

Все это ей только казалось. Но она не знала, что это ей только кажется.

— Послушай! — воскликнула Ольга. — Ведь этак у тебя лопнут легкие! Перестань притворяться, что тебя тут нет, и дыши как следует! Прошу тебя!

А через минуту сказала:

— Вот видишь, какой ты упрямый! Я же тебя просила!

И вылезла из-под одеяла, потому что собиралась босиком бежать к двери.

— Не делай этого! — снова проговорила рыба Рыбека.

— Почему? Разве опять может случиться что-нибудь важное? — спросила Ольга.

— Конечно! — ответила рыба. — Не могу же я спокойно смотреть, как ты собираешься заработать воспаление легких! Слыханное ли дело, с высокой температурой бежать босиком к двери!

— Но у него могут лопнуть легкие! — воскликнула Ольга.

— Там никого нет, — сказала рыба Рыбека.

— Нет? — удивилась Ольга. — Я же слышала, как он дышит!

— Себя ты слышала, а не его, — убеждала ее рыба.

— Нет, его! — настаивала Ольга. — Я знаю, это он дышал!

— Ты сама дышала, — возразила рыба Рыбека. — Просто вы дышите очень похоже друг на друга.

На следующий день я снова пришел к Ольге, и она рассказала мне оба случая с говорящей рыбой.

— Это и правда очень интересно, — заметил я, выслушав Ольгин рассказ, — но я поверю тебе, лишь когда услышу рыбу Рыбеку собственными ушами.

— Ну так слушай! — сказала Ольга.

Она снова хотела соскочить с постели и бежать босиком к двери, чтобы заставить рыбу говорить.

— Не делай этого! — сказал я. — Не могу же я спокойно смотреть, как ты собираешься заработать воспаление легких! Слыханное ли дело, с высокой температурой бежать босиком к двери! Лучше скажи, где у тебя акварельные краски?

— В ящике письменного стола, — ответила Ольга.

Я выдвинул ящик письменного стола, взял краски и развел синюю. Окунул в нее кисточку, вскочил на диван и стал подрисовывать на картине воду. Рисовал, рисовал, вода подбиралась все ближе и ближе к рыбе Рыбеке, а она — ни гугу! Вот вода поднялась до хвоста, вот дошла до середины туловища, до головы ей уже подниматься не пришлось, потому что вдруг рыба Рыбека дрогнула и — плюх! — скрылась под водой.

Мы с Ольгой ждали, может, она еще вынырнет и хоть что-нибудь скажет. Но ждали напрасно. Рыба не вынырнула. Ее вообще больше на картине не было. Кругом вода, вода и вода…

— Так, — сказала Ольга. — Знаешь, что ты натворил? Эту картину рисовал знаменитый художник, а твоя вода ее испортила. Да если бы дело было только в картине! Когда вернутся мои родители и увидят, что ты подрисовал воду, у моего папы волосы станут дыбом и проткнут шляпу. А проткнутая шляпа тоже никуда не годится!

И верно, не успела Ольга договорить — дверь отворилась, на пороге стояли ее родители. И едва Ольгины родители увидели испорченную картину, как волосы у папы стали дыбом и проткнули шляпу.

— Ну вот! — воскликнул Ольгин папа. — Проткнутая шляпа тоже никуда не годится!

— Нет! — возразил я. — Нет! Почему же? Из нее вышло бы великолепное сито, которым можно пользоваться на кухне!

— Зачем оно нам? — воскликнула Ольгина мама. — У нас уже есть одно сито!

И тут случилось чудо. Вода на картине вдруг взволновалась, из нее высунула голову рыба Рыбека. И сказала:

— У вас-то сито есть, но им будет нужно другое! Ведь они поженятся!

Только договорила, как вода на картине снова взволновалась — и рыбы след простыл.

Так я убедился, что рыба Рыбека и правда говорит, лишь когда хочет поведать что-нибудь очень важное.

Вскоре у нас с Ольгой была свадьба.

Сразу после свадьбы из благодарности к рыбе Рыбеке я взялся за дело и начал описывать всякие происшествия из жизни животных.

Каждый день по одному происшествию. Так постепенно и появились на свет «Сказки о животных.»

Жил да был на свете бача[1] — и жить-то ему всего одну жизнь, а он только и думал, как бы разбогатеть. Вот дошел до него слух, будто какой-то швед оставил богатое наследство, из которого каждый год выплачивают награду тому, кто придумает что-нибудь новенькое, чего еще нигде не бывало. И решил наш бача: «Придумаю-ка и я что-нибудь такое, чего еще нигде не бывало, да поскорей, покуда денежки, что оставил швед, не разбежались по чужим карманам».

Что бы этакое придумать? Стал наш бача крепко зажмуривать глаза — вдруг так зажмурит, что увидит затылком? Но ничего не увидел. Стал тогда бача таращить глаза — вдруг так вытаращит, что взглядом весь земной шар обойдет и увидит свой затылок? Но опять ничего не увидел. Только слезы ручьем потекли.

Текли они по щекам — вся борода от них взмокла. Что тут делать? Пришлось забросить бороду на ветку липы. Стоит бача под липой, ждет, пока солнышко высушит бороду. А тем временем вышел из лесу медведь и унес из стада трех самых жирных овечек.

Вот как бывает, когда ни о чем, кроме денег, не думаешь!

Вместо прибыли — одни убытки.

Тут, глядишь, настала осень, а осенью, как известно, все змеи заползают в скалы на зимнюю спячку. Пасет наш бача стадо и вдруг слышит: кто-то в лесной чащобе шипит. Отодвинул он веточку… видит: тысячи змей ползут к скале. И ведет их старый змей Зашипей. Отщипнул змей травинку, потер о камень, скала разверзлась, и змея за змеей заползли в щель.

Когда заползла последняя змея, скала с грохотом сомкнулась, и все стало как прежде, точно змей и в помине не было…

— Ну и ну! — пробормотал бача. — Вот чудеса! О таком я еще ни в газетах не читывал, и по радио не слыхивал. Наверно, потому, что некому было написать про это в газете, некому рассказать по радио. Видно, я первый на свете подсмотрел, как змеи травинкой скалу отворяют, — недаром я столько лет внимательно изучал природу. Что, если я стою на пороге великого открытия? Вдруг с помощью этой травинки человек доберется до самого центра Земли и наконец узнает, что там — огонь или вода, а я получу полную шляпу денег, оставшихся после шведа!

Не стал бача зря время терять. Бросил свое стадо — и к скале. Да только которая травинка ее отворяет? Возле скалы их видимо-невидимо, и все разные.

— Может, травка медуница? — бормочет бача.

Сорвал стебелек медуницы, потер о камень — никакого толку.

— Может, мята?

Сорвал стебелек мяты, потер о камень — снова без толку.

Так рвал бача травинку за травинкой, а скала — чем бы он ее ни тер, хоть белладонной, хоть камнеломкой, хоть цветком мальвой — не отворялась да не отворялась. Опечалился бача, рассердился, пнул землю ногой, и тут — диво дивное! — какая-то вырванная с корнем травинка подлетела вверх, сама потерлась о камень — и скала разверзлась.

— Вот ты, значит, какая! — воскликнул бача, приглядываясь к травинке. — Теперь остается поднять тебя, отнести на почту и отправить в Швецию!

Но так как был наш бача от природы любознателен, прежде чем поднять травинку, заглянул он в темную дыру. Да не только заглянул, еще и шагнул туда. Шагнул — и услыхал за спиной грохот: скала за ним сомкнулась.

«Вот те на! — думает бача. — Этого мне не хватало! Что теперь делать?»

И верно, что тут делать? Видит: в скале пещера. А в пещере, куда ни глянь, змеи лежат. Лежат и спят. Посреди пещеры — круглый камень, а на том камне развалился старый змей Зашипей. И тоже спит. Неудивительно, что и баче захотелось спать. В полудреме сыскал он свободное местечко, улегся, заснул и спал до тех пор, пока не пробудился.

Пробудился, видит: змеи уже не спят. Издалека доносится пение жаворонка, и, слушая его, змеи начинают ползать. Ползали-ползали, да вдруг под предводительством змея Зашипея поползли к выходу из пещеры. Тут скала разверзлась, и змеи, одна за другой, выползли наружу.

«Вот так штука! — подумал бача. — Всегда я просыпаюсь вовремя, но так удачно, так вовремя ни разу еще не просыпался. За ними — или я останусь тут один!»

Только подумал — перевалился на живот и пополз по-змеиному. Да не тут-то было! Полз — веселился, дополз — прослезился. Не умел он ползать, как змеи. За что-то зацепился, запутался, а пока выкарабкивался, змей и след простыл, и скала за ними затворилась.

Хочешь не хочешь, надо звать на помощь.

— Выпустите меня отсюда, детушки, добром прошу! — закричал бача.

— Видали мы таковсс-с-ких! — услыхал он голос старого змея Зашипея. — Отпусс-с-тим тебя, если ты трижды поклянеш-ш-шься никому не расс-с-казывать, что тут видел.

Не хотелось баче давать слово, да делать нечего: пришлось трижды поклясться — и змеи его выпустили.

Вот идет бача, идет низочком, идет лесочком, видит — весна на дворе. Бах! — точно выстрелило где-то, а это на старой ветке проклюнулся молодой листок. И снова — бах! — другой… Обрадовался бача.

Радовался, радовался, пока не пришел на то место, где осенью оставил стадо. Тут бача перестал радоваться и закручинился: вместо стада увидал он груды обглоданных косточек.

Присел наш бача возле этих косточек и молча просидел три дня и три ночи. А когда забрезжил рассвет и настал четвертый день, услыхал бача за спиной шипение. Оглядывается — а это змей Зашипей.

— Косс-с-точки пасс-сешь? — прошипел змей.

— Что же мне теперь пасти? — отвечает бача. — Прежде я пас овечек. А теперь, когда от них остались одни косточки, сижу и печалюсь.

— Кто тебе сс-с-казал, что это овечьи косс-с-точки? — прошипел змей.

— А разве нет?

— Ясс-с-ное дело, нет. Вчера сс-сюда приходили турисс-с-ты, они и осс-с-тави-ли сс-с-только обглоданных куриных косс-с-точек!