Читаем Всё, что было у нас онлайн бесплатно
Всё, что было у нас
Изустная история вьетнамской войны от тридцати трёх американских солдат, воевавших на ней.
Документальная литература / Биографии и МемуарыПосвящается родным и близким мужчин и женщин, служивших во Вьетнаме.
Все люди, начиная новое дело, принимаются за него с наибольшим рвением. К тому же как в Пелопоннесе, так и в Афинах тогда было много молодежи, которая по неопытности, еще не зная, что такое война, рвалась в бой.
Я спросил у главнокомандующего генерала Уильяма Уэстморленда, что ещё ему требуется, чтобы сдержать эту нарастающую агрессию, и он мне ответил. И мы дадим ему то, что ему требуется… Нам ни к чему разрастание борьбы с непредсказуемыми последствиями, и мы не будем угрожать, запугивать или бахвалиться нашей мощью. Но мы не сдадимся, и мы не отступим.
Пусть раскололась
В который раз — там же ты,
Луна на воде
Авторы этой книги ― тридцать три ветерана вьетнамской войны. Мы попытались честно и без прикрас рассказать о том, что нам выпало пережить. Обдумывая пережитое, мы вспоминали, помимо прочего, что были тогда молодыми идеалистами, испытавшими ошеломляющий ужас войны, когда одни люди воюют с другими. Сейчас же, как родители и как граждане своей страны, мы чувствуем, что обязаны ― если не ради чьего-то блага, то ради блага своих детей ― высказать то, что не могли высказать или не высказали раньше. Многим из нас потребовались долгие годы для того, чтобы начать спокойно относиться к насилию, которое мы творили сами, и которое видели вокруг.
Просим понять, что мы не напрашиваемся на парады, памятники или сочувствие. Но мы просим вас, каждого по-своему, вспомнить о 57 661 американце, погибшем на этой войне. Может быть, все они погибли ни за что. Но если мы, как отдельные люди и как нация в целом, извлекли из пребывания в Юго-Восточной Азии нечто небесполезное для людей, то принесенные жертвы в их лице не были напрасны, и мы на том стоим. По меньшей мере мы, тридцать три человека, считаем, что поступаем разумно, не убегая от своих воспоминаний о боях и тех, кто в них погиб.
Наша книга называется «изустная история», потому что представленные здесь рассказы о службе тридцати трех человек во Вьетнаме проведут читателя, более или менее хронологически, от декабря 1962 года, когда Джон Ф. Кеннеди был ещё жив, до падения Сайгона в апреле 1975 года, когда президентом был Джералд Форд. Наши личные рассказы охватывают почти весь период открытого вмешательства нашей нации в жизнь этой далекой страны.
У нас нет какой-либо системы политических убеждений, единой для всех нас как группы ветеранов. Тем не менее, мы полагаем, что любой, кто захочет судить о твердости духа собственной или целой нации по такому переломному событию, каким считается война, должен делать это осмысленно и не спеша. Никогда нельзя забывать, что вьетнамская война была для людей суровым испытанием, а не каким-то абстрактным героическим приключением, каковым она подчас представляется Голливуду или тем, кто сочиняет тексты выступлений для политиков.
Часто говорят, что человеку непосвященному войны не понять. Но мы надеемся, что, читая эту книгу, вы будете видеть то, что видели мы, делать то, что делали мы, чувствовать то, что чувствовали мы. До тех пор пока большинство жителей нашей страны не поймут до конца того безымянного солдата, который пока что для них не более чем картинка на экране телевизора, нация наша так и не сможет в полной мере осознать, что такое «Вьетнам».
Американскому народу не довелось пока услышать от самих солдат подробного рассказа о непростых психических и физических аспектах того, через что им пришлось пройти во Вьетнаме. Для того чтобы осветить эти аспекты в книге, один ветеран объехал всю страну и провел бесчисленное количество часов, разговаривая, плача и смеясь вместе с другими ветеранами и их родными. Этим ветераном был я, и вот вам наш рассказ.
Мы, пара-тройка санитаров, болтались просто так, без дела, у входа в главный корпус госпиталя — большой, собранный по типовому проекту из листов гофрированной жести. Человек сорок салаг стояли там в очереди для проверки карт вакцинации перед отправкой по частям.
Там были одни салаги, по паре дней в стране у каждого, и всем было интересно, что и как будет дальше. Стоя в очереди, они шутили, курили, дурачились ― порядка особого не было. То есть никто не говорил им: «Подтянуться. Из строя не выходить», ничего такого. Стоят себе, стенки обтирают.
И тут прилетели четыре чоппера и даже садиться не стали. Просто выбросили мешки. Один из мешков разорвался, и то, что оттуда выпало, едва ли походило на человека. Для наших, кто стоял там и глядел на этих салаг… Над этим не смеются. Ирония, сатира… словами не выразишь. Смех прекратился. Все замолчали. Одних трясло, других тошнило, а один парень опустился на колени и стал молиться.
И я сказал про себя: «Добро пожаловать на войну, ребята».
Я прибыл в свою часть в Нхатранге в канун Рождества. До этого я дня четыре провел в Сайгоне, дожидаясь рейса из небольшого ротационного лагеря, который на вид будто бы вышел из кино про южные моря времён Второй мировой ― пальмы, палатки, пыль. Мне было приказано садиться в самолет, крохотный такой. На нем были командир экипажа, пилот и второй пилот. Этот самолёт летает очень медленно, и двести миль[2] он пролетел тогда часа, наверное, за четыре. Всё жужжит, жужжит и жужжит себе от Сайгона до Нхатранга, над бескрайней ширью полей и гор.
Сели мы почти уже в сумерках. Как только самолет остановился, пилот, второй пилот и командир экипажа выпрыгнули из него и заскочили в джип. И уехали. А я даже багаж свой из самолёта ещё не вытащил, и остался стоять в полном одиночестве в форме класса «А». Я ни малейшего представления не имел о том, где нахожусь, вокруг никого, темнеет. В горах какие-то странные огоньки. Оружия нет.
Я был на базе. Но я не знал ― на краю я периметра, нет ли, да и был ли там периметр вообще. Ничего не было видно. Я ничего не понимал: а вдруг меня бросили неизвестно где, и сейчас придут партизаны, и меня уволокут.
И вот стою я там, стою, и всё стою, проникаюсь всей этой обстановкой, и тут, наконец, приезжает джип, и совершенно пьяный мужик говорит: «Ах, простите, что раньше не забрал». Отвозит меня в расположение роты, а там никого нет. Кроме этого человека. А он сам из квартирмейстерской команды, водитель. Как я понимаю, он остался сторожить всю базу. Больше я там никого не заметил.
Он говорит: «А все в городе, пить уехали. Я вам какую-нибудь гражданскую одежду разыщу». И уходит со своего поста. Даёт мне гражданскую одежду и говорит: «Возьмём-ка вот эти велосипеды», и мы уезжаем с объекта. Едем на побережье, а там дует ветер, очень сильный ветер. Кроме нас никаких американцев не видно, одни толпы и толпы вьетнамцев, которые гуляют по улицам, заходят в крохотные бары на берегу, выходят оттуда. Он постоянно затаскивает меня то в одно место, то в другое, и исчезает. А я остаюсь. Совершенно очевидно, что за мою выпивку он сам заплатил, или кто-то ещё. Ну, каждый раз я допиваю, встаю и выхожу. По-вьетнамски я ни слова не знал, и на дурацком американском там никто не говорил. За всё это время я не встретил ни одного американца, и не знал, где осталась авиабаза. Я полночи пытался понять, какой из проселков, ведущих к морю, идет к аэродрому.
Я то по одной дороге ехал, то по другой, пока в конце концов не наткнулся на одну, которая показалась мне той, что надо, и, наконец, подъехал на своём велосипеде к главным воротам. Когда я проснулся на следующее утро, вокруг было полно народу. Праздник, Рождество, все пьяные. Такой я впервые увидел ту войну.
Много месяцев спустя я начал понимать, что война ― это мы сами. Если у нас возникало желание выйти в поле, погоняться за кем-нибудь, пострелять по людям и добиться от них, чтоб они постреляли в ответ, то война у нас шла. Если мы этого не делали, нас оставляли в покое. Через какое-то время стало ясно, что в этом был некий заведенный распорядок. Наши, включая войска специального назначения, в четыре тридцать обычно всё прекращали, шли закупаться по льготным ценам и напиваться. После четырёх тридцати войны не было. По субботам не воевали. По воскресеньям не воевали. По праздникам не воевали. Да-да, воевали с девяти до пяти.
На рассвете вылетали самолёты, выходили патрули. А если все оставались на месте, то и на войсковые части никто не нападал. Но когда мы начинали давить, они могли нанести удар где угодно, включая такое место как Нхатранг. Однажды под утро, в три часа, меня выбросило из койки. Мы не знали, отчего так, и в тот самый момент когда какой-то идиот включил свет, бывалый сержант заорал: «Мины!» Впечатляет ― когда какой-то урод включает свет там, где спит куча народу, а кто-то в это время обстреливает лагерь из миномётов.
Оказалось, что это были не мины, а «сапёры»,[3] которые пролезли через ограждения, взорвали пару самолётов и уползли обратно. Но хуже всего при этом было то, что армейское начальство полагало, что оружие нам доверять нельзя. Те, кто служил там до нас, устраивали дуэли и вели себя как типы с Дикого Запада. Напьются, хватаются за оружие и давай соревноваться ― кто быстрее вытащит пистолет. Поэтому всё наше оружие по ночам запиралось в «коннекс», и ключ от него был только у каптенармуса. А в ту ночь, когда случилось это нападение, каптенармус был в городе у своей девчонки. Ну и вот, все вокруг носятся и спрашивают: «Где каптенармус? Где ключ?» Никто не мог найти ни его самого, ни ключа, а в это время по всему брустверу вокруг летного поля гремела грандиозная пальба.
На нашем участке от нас был выставлен часовой. Где-то там на периметре стояли часовые-вьетнамцы. И все они палили как бешеные ― возможно, ни по кому конкретно, просто чтобы их потом ни в чём не обвиняли. Но мы этого не знали. В общем, мы вполне допускали, что Хо Ши Мин мог вести всю Армию Северного Вьетнама прямо через ВПП.
Все носятся как бешеные без оружия, и никто не имеет ни малейшего представления о том, что делать дальше. Помню, как в голову пришла странная мысль: «Наш часовой там совсем один на стоянке. Надо бы за ним сходить». Поэтому я сел в джип и поехал на ВПП с выключенными фарами. О последствиях я даже не задумывался. На моё счастье, к тому времени как я добрался до стоянки, вся стрельба уже прекратилась.
Мне было девятнадцать, и двадцатилетие своё я встретил там. Я пошёл служить в армию в мае 1962 года, а во Вьетнам прибыл в декабре, сразу же после окончания курсов радистов. Это было моё первое назначение. Меня, как и всех остальных в группе, могли отправить в Германию. Двоих отправили во Вьетнам. Ещё до армии я однажды познакомился с одним парнем, который кончил школу за год-два до меня. Он как раз вернулся, отслужив в армии, на Аляске. Он сказал: «Вьетнам ― вот бы где послужить! Кроме заграничных, боевые дают. Можно реально деньгу сшибить». В армии ходили слухи, что где-то на планете есть места, где платят боевые. Но, помнится, в газетах этот вопрос всерьез не освещался.
Некоторые в нашем подразделении совершенно не представляли, в какой они стране ― им было наплевать. Это был не Теннесси. Это был не их родной штат. И потому чего-то там узнавать им было неинтересно. Другим же было очень интересно, они учили вьетнамский и очень близко сходились с некоторыми вьетнамцами. В определённый момент там становилось ясно, что люди, живущие в окрестностях военной базы, явно сотрудничали с партизанами, потому что они-то могли проникать на наши базы, а мы не имели ни малейшего представления о том, где находятся партизаны.
Когда начались демонстрации буддистов против Дьема, большинству тамошних американцев, которые до этого могли ничего и не замечать, стало совершенно ясно, что мы поддерживали полицейское государство, которое по всей стране ответило на миролюбивые демонстрации своего собственного народа танками, пулемётами и колючей проволокой. С мая 63-го и всё лето мы натыкались на них, когда просто выходили прогуляться в гражданской одежде, по барам пройтись.
Первую я увидел в Нхатранге. Нас было несколько человек, мы шли днем по одной из главных улиц в центральной части города. И вдруг улица заполнилась людьми, которые маршировали с флагами в руках. Разглядывая идущую мимо толпу, я узнал нескольких девушек из баров, кое-кого из тех, кто работал на базе, кухонных подручных, работавших в столовой. Мы нанимали женщин, которые заправляли нам койки, чистили ботинки, содержали наши хибарки в образцовом порядке. Через какое-то время возникало ощущение, что мы превратились в британскую армию имперских времен в Индии, и у нас куча слуг.
То есть всем нам казалось, что мы имеем законное право иметь слуг. Двадцать человек в хибаре сбрасывались и платили двадцать долларов женщине, которая наводила порядок, заправляла всем койки и чистила ботинки. А для женщины этой двадцать долларов в месяц были большие деньги. Мы не так уж много в армии зарабатывали ― пятьдесят-шестьдесят долларов в месяц, поначалу я именно столько получал. И на нас ощущение того, что ты в состоянии нанять служанку, сказывалось так, что голова кружилась и крышу срывало.
