Читаем Мадам Хаят онлайн бесплатно

Hayat Hanım

Ahmet Altan

Перевод с турецкого Аполлинарии Аврутиной под редакцией Екатерины Дубянской

Художник Миша Никатин

Дизайн обложки Анны Стефкиной

Copyright © Ahmet Altan 2020

© Аврутина А. С., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2023

Жизнь изменилась за одну ночь. Все настолько прогнило, что никто больше не мог цепляться за корни своего прошлого. Все мы оказались как куклы-мишени в парке развлечений, рискуя в любой момент быть сбитыми выстрелом и исчезнуть.

Моя жизнь тоже изменилась за одну ночь. Точнее, жизнь моего отца. Тысячи акров сельскохозяйственных угодий превратились в багровую свалку после того, как большая страна заявила о том, что она «прекращает импорт помидоров» в результате каких-то событий, которые я не мог до конца понять. Трех слов хватило, чтобы мой отец, который вложил все свое состояние в единственный продукт с безрассудством человека, ненавидящего свою работу, проиграл и обанкротился. Мы потеряли все. Утром после тревожной ночи у него случился инсульт.

Наше падение было настолько неожиданным и головокружительным, что мы толком даже не смогли оплакать смерть отца, наблюдая за происходящим словно со стороны, не в состоянии осознать, что означает для нас эта утрата. Жизнь, которая, казалось, никогда не изменится, рассыпалась с ужасающей легкостью. Мы падали в неизвестность, и я не понимал, где окажусь. Мне предстояло узнать об этом позже.

У нас остались мамины деньги в банке и цветочная теплица площадью четыре акра, которую отец купил для мамы, чтобы она «развлекалась». Мама сказала: «Я дам тебе выучиться во что бы то ни стало, но забудь о прежней роскоши». Сказать по правде, роскошью было как раз изучение литературы в светлом университете, окруженном обширными садами, но мать слышать ничего не хотела о том, чтобы я оставил учебу.

Бедный отец хотел, чтобы я стал инженером-агрономом, но я настоял на изучении литературы. В основе моего выбора, помимо мечты об одиночном приключении во дворце, построенном из романов, лежала уверенность в безопасном будущем.

Через неделю после похорон я поехал на ночном автобусе обратно в город, где располагался университет. На следующее утро подал заявление на получение стипендии. Я был прилежным студентом. Учебное заведение пошло мне навстречу.

У меня больше не было возможности платить за аренду квартиры с большой гостиной и тремя спальнями, которую я делил с другом. Я снял комнату в одном из старых домов на улице с пивной, куда время от времени мы захаживали с университетскими друзьями. Это было шестиэтажное здание девятнадцатого века с фасадом, увитым глицинией, и небольшими балконами с декоративными балюстрадами из черного кованого железа. В здании был деревянный лифт в проволочной клетке, но он не работал. Скорее всего, дом изначально был гостиницей, а теперь сдавался покомнатно.

Оставив себе только самое необходимое, я продал перекупщикам почти всю свою одежду, книги, телефон и компьютер — задешево, словно в отместку за то, что со мной произошло, и поселился в комнате.

Тут имелась кровать с латунным изголовьем, старинная деревянная тумбочка, крошечный круглый столик с отверстием посередине, стул, на стене при входе висело зеркало. Уборная размером со шкаф и душ. Большая гостиная на втором этаже использовалась как общая кухня-столовая. Там стоял длинный стол из грубого дерева и такие же скамьи по обеим его сторонам. Огромный холодильник «Фриджидаер», лет пятидесяти от роду, то и дело хрипел и бился в конвульсиях, но работал. Белая кафельная столешница, раковина со старыми бронзовыми кранами с надписями chaud и froid на фарфоровых ручках, самовар, который таинственным образом всегда кипел и был полон чая, и телевизор. Обычная обстановка общей кухни.

Небольшой балкон в номере оказался очень хорош. Я поставил там стул и смотрел на мощеную улицу. После семи часов вечера она начинала заполняться людьми. В девять часов уже не было видно камней мостовой, только дышащая, разбухающая и разрастающаяся пестрая толпа. Снизу к балкону поднималось облако, пахнущее анисом, табаком, жареной рыбой. Доносились смех, свист, радостные крики. Как будто стоило выйти на эту улицу, как все, что происходило вне ее, забывалось и всех накрывало временное счастье. Я наблюдал издалека за этим развлечением, частью которого больше не был.

Жильцы готовили еду на кухне. Подписанные упаковки с продуктами лежали в холодильнике, и никто не трогал чужое. В этом здании, где жили бедные студенты, трансвеститы, африканцы, промышлявшие подделкой известных брендов, молодые люди из сельской местности, занятые поденной работой, вышибалы из баров и официанты из соседних ресторанов, царили непостижимый порядок и покой. В поле зрения не было менеджера, но все чувствовали себя в безопасности. Все догадывались, что кое-кто из обитателей дома вовлечен в темные делишки, но эта тьма не проникала в дом.

Я не умел готовить. Мне было лень этим заниматься, поэтому я обычно покупал полбуханки хлеба с сыром в магазине на углу и съедал ее. Как и другие новые бедняки, я по смешной неопытности жил не по средствам.

Заходя на кухню, чтобы выпить чаю со своей едой, я обнаружил, что вышибала с татуировками на бицепсах, который всегда носил боксерскую черную майку, готовил неслыханную еду и угощал ею всех, кто оказался в это время рядом. Он готовил необычные блюда, такие как филе с ананасом и луфарь с имбирем.

Дом имел не только загадочную охрану, но обладал и загадочной разведывательной сетью: все знали друг о друге всё. Я, сам не ведая как, знал, что трансвестит по имени Гюльсюм, живший в соседней комнате, влюбился в женатого повара, что парня через две комнаты от меня все зовут Поэтом, что здоровенный негр по прозвищу Могамбо днем торгует сумками, а ночью работает жиголо и что один из деревенских парней застрелил сына своего дяди. Казалось, сами стены кухни перешептывались, распространяя информацию.

Я со всеми здоровался и болтал, но ни с кем не дружил. Единственным человеком, с которым мне нравилось общаться, была Тевхиде. Ей было пять лет, она была также и единственным ребенком в гостинице. У нее были короткие, плохо подстриженные волосы и большие темно-зеленые глаза, чистые, как капли росы, глядящие на все с любопытством. Когда мы впервые встретились, девочка поманила мизинцем, прося меня наклониться к ней. «А ты знал, — произнесла она, — оказывается, есть число, которое называется одна тысяча пятьсот». «В самом деле?» — сказал я, делая удивленный вид. «Клянусь, — сказала она, — мне подружка сегодня рассказала».

Когда я не встречал Тевхиде и ее отца на кухне, я обычно ел свой хлеб с сыром, выпивал чашку чая и шел в свою комнату, смотрел на улицу с балкона и читал мифологический словарь, который так и не смог продать. Сила воображения тысячелетней давности, боги, которые вели себя хуже людей, бесконечные войны, любовь, злоба, ревность, страсти влекли меня, заставляли забыть о мире, в котором я жил.

Осень неотвратимо и величественно обживала город. Погода стояла прохладная, в университете начались занятия. Однажды вечером, пока я поглощал еду на кухне, кто-то, чьего имени я не знал, спросил меня, не хочу ли я подработать в свободное время. Платят не много, но работа простая. Я согласился не раздумывая. Мне нужен был каждый куруш. Человек вручил мне карточку с надписью «Друг-статист». На следующий день я поехал по указанному на карточке адресу.

Это было год назад. Тогда я еще не знал, что жизнь настолько открыта случаю и лишена внутренней воли, что может полностью изменить свою траекторию из-за одного слова, предложения и даже прикосновения к визитной карточке.

Мы спустились на четыре этажа, мужчина толкнул дверь, и я вошел в сияющую тьму.

Мощный поток света прямо напротив входа в круглый просторный зал с куполообразным потолком в первые же секунды ослепил меня. Я зажмурился. Затем медленно открыл глаза. В ярком агрессивном свете потолочных прожекторов люди и предметы выглядели сверхъестественными существами. Пурпурные, фиолетовые и синие огни, кружащиеся на противоположной стене, постоянно менялись местами друг с другом, пытаясь бороться с едкой белизной прожекторов.

Прямо под рампой находилась сцена, приподнятая футов на шесть. Столы выстроились полумесяцем перед сценой, стулья возле столов покрывали атласные чехлы с огромными бантами на спинках. Слева от сцены расположился оркестр музыкантов, одетых в розовые рубашки.

Поскольку над каждым прожектором имелся черный козырек, яркий белый свет над этими козырьками терял свою силу, постепенно тускнея и растекаясь по сводчатому потолку к стенам в задней части, и почти совсем растворялся, достигнув зала. Огни были окружены темными стенами.

Пространство между освещенной площадкой и этими темными стенами занимали ряды столов, за которыми сидели группы по три-четыре человека.

Я сел за один из свободных столиков сзади.

Когда человек на сцене подал знак, люди за столами начали аплодировать. Из невидимой двери рядом с фиолетовыми, пурпурными и синими огнями вышла женщина в красном платье и запела игривую песенку. Дама была полной. Платье с глубоким вырезом плотно облегало ее тело, не скрывая грудь, выпуклый живот и широкие бедра. Она не пыталась маскировать свою полноту, напротив, намеренно подчеркивала ее.

Все певицы, выходившие после нее, тоже оказались пухленькими женщинами, в нарядах самого разного цвета и фасона, но одинаково плотно облегающих. На одной из певиц было платье бирюзового цвета с кружевной вставкой, под которой виднелись бюстгальтер и большой голый живот.

Я никогда в жизни не видел столько толстых и кокетливых женщин в одном месте. Стандарты красоты этого места сильно отличались от принятых «наверху». Если в верхнем мире ценились молодые женщины с маленькой грудью, узкими бедрами, плоскими животами и тонкими длинными ногами, то здесь были популярны зрелые женщины с большой грудью, полными бедрами, округлыми животами, толстыми и крепкими икрами и упругими изгибами.

Камеры выводили изображение на гигантский экран слева от сцены. Он показывал не только певиц, но и случайную публику, иногда приближая лица крупным планом. Было очевидно, что за ближними столиками сидели завсегдатаи, знакомые с правилами этого места. Камера внезапно сфокусировалась на одной из женщин. Ее лицо отразилось на экране. Сразу бросались в глаза рыжевато-русые волнистые волосы, мягкие щеки, которым как будто только что придали форму, тонкие морщинки в уголках глаз и слегка изогнутые в улыбке губы. Но больше всего меня поразило выражение ее лица. Озорной сарказм, как будто она вот-вот выдаст шутку и сама разразится смехом. Лицо исчезло с экрана прежде, чем я успел рассмотреть больше.

Эта женщина сразу же привлекла мое внимание. На ней было платье медового цвета с глубоким вырезом, которое плотно облегало тело. Когда она стала пританцовывать вместе с другими зрителями, ее движения говорили о наслаждении тем, что она делает. Обнаженные плечи блистали в свете огней. Я не очень искушен в определении возраста женщин. Моя мама говорила: «Как для европейцев азиаты на одно лицо, так и молодежь не может вычислить возраста людей постарше». Полагаю, она была права. Все, кому перевалило за тридцать, казались мне людьми одного возраста. Тем не менее я предположил, что женщине в медовом платье было от сорока пяти до пятидесяти пяти лет.

В ее движениях не было наигранности, тогда как большинство других зрителей танцевали вычурно, чтобы камера заметила и запечатлела их. У нее были очень красивые бедра. Но самым загадочным был ее неприступный вид, даже когда ее тело извивалось в самых чувственных позах. Это притягивало и в то же время создавало никак не обозначенное предупреждение, запрещающее к ней приближаться. Раньше я никогда не думал, что зрелые женщины могут быть так привлекательны. Я был поражен.

Съемки длились около двух часов. В какой-то момент я увидел свое лицо на экране. Неизвестные мне певцы пели неизвестные песни. У большинства были хорошие голоса. У некоторых даже лучше, чем у прославленных звезд, но, судя по всему, в какой-то момент своей жизни здешние певцы сошли с пути к вершине, то ли потому, что выдохлись, то ли потому, что приняли неверные решения, то ли их страсть была недостаточно сильной, но в результате они оказались на местном телеканале, который смотрят только в предместьях. Однако, никто здесь не выглядел неудачником, напротив, эти люди словно дорожили своей укромной славой, которая не могла просочиться на побережья города.

Когда съемки закончились, прожекторы погасли, исчезли синие, пурпурные и фиолетовые огни, загорелись бледные лампы на сводчатом потолке. Столы и стулья разом обветшали, на полу проступила грязь, а на лицах — усталость. Потянуло запахом сырого старого ковра.

Зал медленно пустел. Кто-то ушел за кулисы переодеваться, кто-то поспешил прочь. Выждав некоторое время на своем месте, я тоже встал и вышел из зала. Пластиковые стулья выстроились в ряд по бокам сумрачного коридора. Я присел на один из них, не зная, куда податься, после всей этой игры света моя комната казалась слишком заурядной.

Мимо меня один за другим проходили люди, переодевавшиеся за кулисами. В здании стало тише. Серость старых побеленных стен становилась все темнее. Я услышал шаги. Женщина в элегантном бежевом плаще поверх платья медового цвета шла, постукивая невысокими каблуками темно-коричневых замшевых туфель. Рыжеватые волосы были собраны.

Она искоса посмотрела на меня, проходя мимо, и продолжила идти, ничего не сказав. Шаги затихали, а я прислушивался к ним. Женщина поднималась по лестнице. Остановилась. Стала спускаться. Звук ее шагов снова приблизился ко мне.

«Что-то забыла», — подумал я, опустив голову и рассматривая грязные плитки пола. Затем я увидел темно-коричневые замшевые туфли. Их носки были обращены в мою сторону.

— Чего ты ждешь с такой печалью?

Мое сердце часто забилось, и на мгновение мне показалось, что я не смогу выдавить из себя ни слова.

— Ничего, — с трудом ответил я.

— Поблизости есть хороший ресторан, — произнесла она, — и я собираюсь поесть там. Если хочешь, поедим вместе. Вдвоем веселее.

Первое, о чем я подумал, — что у меня нет денег на ресторан. Не знаю, догадалась ли она об этом по моему лицу или просто уже все заранее решила, но она произнесла:

— Я оплачу.

Я согласился.

Мы поднялись по лестнице и, не говоря ни слова, вышли из здания и пошли пешком. Я прислушивался к ее шагам. Непонятно почему, но меня волновал этот ритмичный стук.

В витрине ресторана красовались ряды солений и банок с компотами. Внутри оказалось безлюдно, наверное, потому что час был поздний. Подбежал официант.

— Добро пожаловать, мадам Хаят, — сказал он. — Где бы вы хотели сесть?

— Давайте мы сядем в саду.

Затем она повернулась ко мне:

— Тебе же не будет холодно?

— Нет, — ответил я.