Читаем Влюбляясь в Бентли онлайн бесплатно

Если ты играешь с огнем, ты обожжешься

Виктория

Мне было семь, когда моя бабушка умерла.

Это было самое ужасное чувство в мире, потерять того, кого я любила так сильно. Я плакала три недели. Плакала, пока полностью не онемела внутри и снаружи. После этого я никогда больше не плакала, но пустота в груди осталась, и никакое «Я сожалею о Вашей потере» не могло заполнить ее. От этой пустоты я не могла убежать.

Моя мать, в отличие от меня, не пролила ни слезинки.

Ни тогда, когда стало известно про рак, ни тогда, когда мы видели, как бабушка страдает от этого, ни тогда, когда люди приходили, чтобы утешить нас, бормоча: «Как Бог мог позволить случиться такому с этой замечательной женщиной».

Я была слишком мала, чтобы заподозрить что-то странное в том, что моя мать не плакала. Но на похоронах я услышала разговор нескольких родственников о том, что они волнуются по поводу того, что моя мать может быть слишком потрясена, ведь она всего год назад потеряла отца, и о том, что она может последовать за ними. Я понятия не имела, что они имеют в виду. Именно поэтому потратила несколько недель, интересуясь, было ли это тоже самое, что и когда кто-то забрал мою бабушку. Если это так, то я была убеждена, что моя мать уйдет и не вернется, как бабушка. Я нуждалась в матери больше, чем в том, про кого все продолжали упоминать. Я была зла на этого кого-то за то, что он забрал мою бабушку от меня. Он был эгоистом. Я бы никогда не простила его.

После похорон меня охватывал ужас, если случалось так, что мать покидала поле моего зрения. Я боялась разлуки. По крайне мере это то, что врач сказал моей матери, когда мы обе ездили увидеть того, о ком все продолжали упоминать. Оказалось, что этим «кем-то» был совсем не Бог, а терапевт. Он не заставил рану в моей душе затянуться. Только притупил боль, но она была все еще там, глубоко внутри. Именно тогда я поняла, почему моя мать не плакала. Она спрятала свою боль глубоко, задолго до бабушкиной смерти.

Моя бабушка умерла, а родителей большую часть дня не было дома. Бабушка была той, кто заботился обо мне: мы читали книги, ходили в парк, готовили обед… Она была той, кто помог мне выучить алфавит и научил завязывать шнурки. В семь лет я была убеждена, что было нормой родителям работать допоздна, а бабушкам и дедушкам заботиться о детях. Ведь именно они были самыми терпеливыми. Вскоре после смерти бабушки мои родители наняли няню. Я не очень любила ее. Она была молодой девушкой, предпочитающей смотреть телевизор, нежели почитать книгу или сходить в парк. Всякий раз, когда она должна была пойти в магазин, чтобы подобрать что-то для моей матери, люди спрашивали, не ее ли я младшая сестра. Я полагаю, что мы были похожи, у нас у обеих были каштановые волосы и зеленые глаза, но никакого другого сходства я найти не могла. Единственным плюсом в моей няне была способность получать бесплатные вещи. Все, что ей нужно было — ее длинные ресницы, и парень в супермаркете давал мне все конфеты, которые я хотела, бесплатно. Вспоминая о нем сейчас, думаю, что это был всего лишь способ заставить меня молчать о том, что он флиртовал с моей няней.

Я не возражала проводить время в моей комнате в одиночестве. Я выросла зависимой от него, одиночество было моим утешением. Время наедине с самой собой давало мне возможность смотреть на птиц, и таким образом я представляла, что моя бабушка все еще была здесь, рядом, наблюдая за ними вместе со мной. Каждый год синяя птица свивала гнездо в ветвях старого дуба напротив моего окна на втором этаже.

Однажды я сказала бабушке:

— Эта мама — птица, должно быть, устала восстанавливать гнездо каждый год.

Она засмеялась, ее серо-зеленые глаза блестели через стекла очков для чтения.

— О, милая, это не одна и та же птица каждый год. Это, скорее всего, один из ее выросших птенцов, возвращающихся вить свое гнездо.

Весной, после бабушкиной смерти, три пестрых яйца вылупились в нашем гнезде. Я провела много дней, наблюдая за птенцами. Малыши росли сильными и здоровыми. Я думала, мама — птица должна была быть очень терпеливой, чтобы уследить за ними.

Затем пришло время птенцам учиться летать. Но произошло нечто ужасное — один из птенцов ни разу не предпринял попытки вылететь из гнезда. Он лежал в течение нескольких дней, и я не видела, чтобы его мать прилетала к гнезду с едой для него. Вспоминая те дни теперь, я уверена, что птенец был уже мертвым, но тогда, в семь лет, я могла думать только о том, как помочь ему.

Мой отец однажды сказал мне:

— Хорошо, если ты будешь наблюдать за птицами, но никогда, никогда не открывай окно своей спальни, чтобы впустить их.

Чаще всего я смотрела на него как на сумасшедшего.

Почему я всегда хотела открыть окно, папа?

Игнорируя его слова, в моем детском сознании трепетала мысль «только один раз», и я, прижав ладони к стеклу, разблокировала замок и открыла окно. Замок на окне всегда был сломан с тех пор, как мы сюда переехали. Папа обещал починить его, но все никак не удосуживался сделать это.

Апрельский воздух коснулся моих щек, когда я высунулась наружу, вытянув руку — я хотела ощутить на ней тепло весны.

Я стояла на стуле вблизи открытого окна, все время поглядывая на часы, висящие в моей спальне, боясь, что моя няня оторвется от телевизора, чтобы проверить меня, а потом рассказать все моему отцу.

Встав на подоконник, я стала тянуться к гнезду, мои пальцы были так близко к нему… еще немного… почти получилось… есть!

Я до сих пор помню ту радость, которую испытала, дотянувшись до ветки с гнездом.

А затем я поскользнулась… я начала размахивать руками, пытаясь восстановить равновесие, но было уже поздно. Я схватилась за выступ подоконника, чтобы удержаться, но мое тело было слишком тяжелым для меня, и мои руки соскользнули. Я до сих пор помню глухой удар моей спины о землю, и то, как весь воздух вышибло из моих легких. Я никогда прежде не испытывала такой боли. Мне хотелось плакать, но я не могла. Все, что я могла делать — это лежать, задыхаясь, пытаясь двигаться, в то время как все болело. Сильнее всего болело колено. Я попыталась согнуть ногу и закричала от жара, распространяющегося от него по всему телу.

«Боже мой!» — Было первым, что я услышала среди множества криков и проклятий. Когда моя няня упала на колени рядом со мной, ее обычная ухмылка превратилась в гримасу ужаса. Я поняла, что дело плохо, просто по тому, как она смотрела на меня. Она никогда не смотрела на меня до этого момента.

— Малышка нуждается во мне, мне удалось выйти так быстро, как только это было возможно. Я должна помочь ей, пока не стало слишком поздно!

— Ты ничем не можешь ей помочь! Успокойся!

Ладонь ударила по ее ярко накрашенным розовым губам, и я услышала другой истерический припадок рядом со мной.

— Там так много крови. Я никогда не видела столько крови в своей жизни! Посмотри на меня, Виктория! Ты меня слышишь? Не смей терять сознание!

Все почернело…

В темноте горело пламя… Пламя танцевало, как будто могущественное дыхание раздувало его. Оно исчезло и затем вновь появилось, став более высоким, притягивая меня к нему. «Если ты играешь с огнем, ты обожжешься», пел обольстительный голос.

— Тебе не нужен свет. Останься. Останься со мной в темноте.

Я проигнорировала голос, звучащий все ближе, и протянула руку. Произошло то, о чем голос предупреждал меня. Пламя перекинулось на мой рукав. Я отскочила назад, хлопая по руке, пытаясь сбить огонь с моей одежды. Одно пламя разделилось и превратилось в два… затем три… четыре… и так до тех пор, пока оно не поглотило меня целиком. Была боль, сильная боль. Но, как змея сбрасывает свою изношенную кожу, также и я чувствовала, что старая я стала исчезать. Я приветствовала это. Я жаждала этого. Из пламени огня, груды пепла и темноты я попала прямо в яркий свет. В течение секунды я была свободна, невесома. В полной гармонии.

— Виктория! — Раздался крик, и я распахнула глаза для мигающих огней машины скорой помощи.

Старые раны

Виктория

Я изо всех сил пытаюсь не отставать. Рука моей матери крепко сжимает мою, когда она тянет меня вперед, направляясь к стеклянной двери в кирпичном здании. Фиксатор на моей ноге жесткий, в нем трудно поспевать за мамой. Дойдя до двери, мама резко останавливается, наклоняется ко мне и гладит по щеке:

— Эй, посмотри на меня, не волнуйся. Физиотерапевты здесь отличные. Они обязательно поставят тебя на ноги. В один прекрасный день ты будешь стоять на вершине пирамиды группы поддержки твоей школы так же, как и я когда-то. А это все останется лишь далеким воспоминанием.

На стекле большими белыми буквами написано «Центр реабилитации и Здоровья».

После смерти бабушки мое полное выздоровление и восстановление мама сделала единственным объектом своего пристального внимания.

Автоматические двери открылись, и я юркнула внутрь здания. Когда мы оказываемся внутри, к моей матери приближается леди с улыбкой на лице и клипбордом в руках. Она похожа на одну из тех женщин, которых можно увидеть в утренних телепередачах — выполняющих растяжку на голубых матах в расслабляющей обстановке. Она даже одета как для тренировки.

— Я хотела бы остаться! — Говорит моя мать женщине.

— Сожалею, но я действительно должна работать только с Викторией, — умные голубые глаза женщины обращаются ко мне, — у нас получится, не так ли?..

Я утвердительно киваю, отпуская руку матери.

— Я все же хотела бы остаться, — говорит моя мама, — думаю, моя дочь справилась бы лучше, если бы я была с ней.

Женщина переворачивает клипборд, удобнее устраивая его на сгибе руки, и выдыхает:

— Миссис Андерсон, я знаю, что Вы хотите видеть дочь снова полностью здоровой, но Вы должны доверять мне. Мое внимание должно быть сосредоточено на ней одной, а не распыляться на вас обеих. Сожалею, но если Вы не готовы позволить мне сделать свою работу…

— Хорошо. Отлично! — Злится моя мать. Ее взгляд обращается ко мне, — я вернусь через час. Потрудись.

Это единственный способ сделать так, чтобы все наладилось.

Она выходит через автоматическую дверь, и я вздыхаю с облегчением.

Женщина наклоняется, опираясь ладонями о колени, ее сверкающие голубые глаза смотрят на меня:

— Ну что же, мисс Виктория, мы должны проделать большую работу, пожалуйста, следуйте за мной.

Я делаю так, как говорят, но моя правая нога неподвижна в жестком фиксаторе, поэтому я подволакиваю ее боком рядом с собой.

Женщина приводит меня в солнечную комнату с длинными стеклянными окнами с трех сторон. Тренажерное оборудование заполняет комнату: разновесы, велосипеды и беговые дорожки.

— Между прочим… твои косички очень милые, — говорит она, дергая одну.

— Спасибо, — я улыбаюсь.

— Садись, — говорит женщина, показывая на деревянный стул. Я опускаюсь на него, держа свою правую ногу прямо. Она тянет свой стул, поворачивая его перед моим, — меня зовут Шерри.

Ее взгляд устремляется на мою здоровую ногу, качающуюся взад и вперед.

— Ты нервничаешь? — спрашивает она.

— Немного, — признаюсь я.

— Понятно, ты много пережила для своего возраста.

Она листает страницы в клипборде, обращаясь больше к самой себе, чем ко мне:

— Вижу, что ты перенесла повреждение бедренных нервов, сломала тазовые кости и запястье. Две операции на твоей ноге завершились вживлением титанового штифта, — ее взгляд устремился на меня, — ты понимаешь что-либо из этого?

Я отрицательно качаю головой. Шерри наклоняется в сторону и откладывает клипборд.

— Ну, вот все, что тебе действительно нужно знать. Я буду работать с тобой в течение ближайших нескольких месяцев. Мы будем стремиться к тому, чтобы твои руки и ноги работали лучше. Как тебе такой план?

— Хороший, — отвечаю я.

— Я не собираюсь врать тебе и говорить, что это будет безболезненно, потому что на самом деле будет больно. Но каждый раз, когда ты будешь чувствовать, что достигла своего предела, просто сообщи мне, хорошо?..

Я киваю. Шерри наклоняется вперед.

— Сначала мы будем работать над твоей рукой. Можешь рассказать, что ты ощущаешь?

— Гм, бывает, что я чувствую онемение… А иногда ощущаю слабость и тогда появляются проблемы с тем, чтобы удержать вещи. Я роняю их очень часто.

— Очень хорошо. Мы собираемся исправить это. Сейчас же, — она наклоняется, чтобы достать теннисный мяч из коробки, рядом с ее стулом, — это будет просто.

Она кладет теннисный мяч в мою ладонь:

— Я хочу, чтобы ты сжала этот теннисный мяч настолько сильно, насколько сможешь, и держала его так несколько секунд.

Я сжимаю, и она считает.

— Превосходно. Я хочу, чтобы ты сделала это для меня десять раз.

В то время, как я сжимаю и разжимаю ладонь, женщина интересуется:

— Тебе нравится делать что-нибудь своими руками, Виктория? Например, ожерелья из бисера?

Сжать. Разжать. Я качаю головой. Шерри улыбается, демонстрируя идеально белые зубы.

— Было бы замечательно, если бы ты смогла подумать о чем-то, что ты можешь сделать собственными руками и насладится этим. Даже с терапией иногда ты будешь чувствовать слабость в руке. У тебя, вероятно, уже возникало такое чувство, что твоя рука не слушается тебя? — она делает паузу, и я киваю.

— Да. Держу пари. Поддержание физической активности твоей руки является лучшим способом держать это чувство под контролем.

Когда я закончила, она забрала теннисный шар и убрала его обратно в коробку.

— Как твоя рука? Ты в порядке?

— Хорошо, — отвечаю я, распрямляя свои пальцы, — я имею в виду «да». Все хорошо.

Она улыбается и снимает фиксатор с моей ноги, кладя его на пол. Я ненавижу это. Мое лицо начинает гореть, поскольку Шерри разглядывает мой шрам.

— Выглядит неплохо, а теперь я хочу, чтобы мы поработали над ногой — поставь свою ногу на пол. Хорошо. Я хочу, чтобы ты покачала ногой, как будто ты отбиваешь ритм своей любимой песни. Ты любишь музыку?

— Да. Я люблю музыку.

Я вздрагиваю от боли, уже заканчивая то упражнение, что она мне показала. Это гораздо хуже, чем было с рукой.

— Мне жаль. Я знаю, как это больно, дорогая, ты замечательно выполняешь свою работу. Теперь поочередно, опираясь на пальцы ног, поднимай пятку.

Шерри встает со стула.

— Хорошо, теперь мне нужно, чтобы ты следовала за мной и встала около стены.

Я встаю к стене, как будто для измерения роста, и женщина надевает страховку на мою руку — предполагаю, чтобы помочь мне сохранять равновесие, так как я периодически пошатываюсь.

— Я хочу, чтобы ты встала на носочки, отрывая пятку от пола. Держись в таком положении пять секунд и медленно возвращайся на пятку. Один, два, три… Ты в порядке?

Я хочу пожаловаться Шерри, что достигла своего предела, но моя мать сказала, что я должна стараться.

— Все в порядке.

— Хорошо. Пять, — выражение ее лица смягчается, — Ты можешь сделать это для меня еще десять раз?