Читаем В сердце леса онлайн бесплатно

Эта книга повествует о неисследованных лесных массивах реки Амазонки, и необычность этих краев наложила отпечаток на мой рассказ. В районе Шингу индейцы говорят более чем на двенадцати языках — в основном разновидностях португальского, который они усвоили в искаженном виде[1]. Язык этот не всегда легко понять: слова и фразы передают особые, местные понятия и значения. Родной город или деревню везде называют «Куяба», потому что первые цивилизованные люди пришли сюда из Куябы, столицы Мату-Гросу; бразильцев и всех чужеземцев индейцы называют «караиба». Это слово означает «захватчик» — так индейцы именуют карибскую группу племен; португальское прилагательное «твердый» в некоторых значениях почти совпадает с прилагательным «хороший», так как сила и выносливость очень важны для жизни лесных племен; индейцы всегда сопровождают свою речь вольной и веселой пантомимой, это облегчает понимание. Например, время дня обозначается лишь при помощи жеста, который указывает местонахождение солнца, а степени сравнения передает интонация. «Хороший», «хорооо-ший» и «хороооооооший» на их языке вовсе не одно и то же. Таким образом, первобытные индейцы, речь которых состоит, естественно, из коротких фраз и лишена семантических тонкостей, создали своеобразный ломаный португальский язык, который в известной степени является прямым переложением восприятий и представлений их собственного языка.

Некоторых воинов из племен камайюра понять довольно легко, хотя слова их языка представляют собой лишь европеизированные формы, облекающие индейские значения, и перевод их требует известного навыка.

Чтобы понять всего одну лишь мысль, высказанную индейцем племени тхукахаме — это первобытное племя лишь недавно вступило в контакт с внешним миром, — требуется не менее пяти минут. «Перо передай, когда болен. Другой. Там. Женщина делает ребенка. Убей индюка. Женщине больно, больно. Убей еще индюка. Мужчина. Индюк сильный. Ребенок умер». Таково одно из самых непонятных объяснений туземного обычая, которое я слышал от индейцев этого племени.

Разумеется, об этом первобытном языке можно было бы написать целую книгу. Я должен был подать разговор в удобочитаемом виде, но сколько-нибудь значительная редактура уничтожила бы последнюю возможность передавать настроения и характерные оттенки, присущие мышлению индейцев. А поскольку именно эти оттенки являются ключом ко всему, мне приходилось выбирать между удобочитаемым диалогом и такой подачей разговора, которая требует комментария. Так я пошел на компромисс. Неясные и бессмысленные отрывки я опускал, а остаток диалога оставлял в его подлинном необработанном виде. Получилось нечто ужасное, но соответствующее языку индейцев и дающее читателю возможность поразмыслить и сделать свои выводы.

Другую трудность представляет собой сверхъестественный непостижимый характер всего, что происходит в жизни индейцев. Многие события я объясняю на основании чистейших догадок и описываю исходя из своей личной точки зрения. Несмотря на то что это точка зрения неопытного, непрофессионального исследователя, она выражена с достаточной прямотой и в этом смысле может служить надежной основой.

В своем путешествии я всецело полагался на необычайную доброту бразильцев и индейцев, о которых я упоминаю, и хотя немногие из них умеют читать, им будет тем приятнее узнать, что благодарность им выражена в книге. Я также искренне признателен службе по охране индейцев, президенту и сотрудникам Центрального бразильского фонда, военно-воздушным силам Бразилии, господину Кальядо из «Коррейо-да-Манья», господину Жозе-де-Мейра-Пена из министерства иностранных дел Бразилии, британскому послу в Рио-де-Жанейро и мистеру Десмонду Коулу. Большинство вышеперечисленных лиц — бразильцы, и они могут быть несколько задеты тем, что в этой книге их соотечественники и правительство не везде представлены в выгодном свете. Но, поскольку здесь говорится о выдающемся достижении Бразилии, было бы нечестным скрывать истину и тем самым преуменьшать трудности, которые приходилось преодолевать. Все рассказано так, как было; критические замечания приводятся в том виде, в каком их слышал автор. Все они принадлежат самим бразильцам и продиктованы лучшими побуждениями.

За ценную помощь, оказанную при подготовке рукописи этой книги, мне хотелось бы выразить свою признательность мистерам Джону Элсому и Патрику Аллену, мисс Элиноре Мерфи и участникам оксфордско-кембриджской экспедиции в Южную Америку. Большая часть фотографий — и все лучшие — сделана фотографом экспедиции Джоном Муром во время его двухнедельного визита в Капитан-Васконселос.

Большинство путешествий, в частности и то, о котором рассказывается в этой книге, не ставит перед собой какую-то определенную цель. Правда, леса Амазонки издавна привлекали своими несуществующими богатствами всевозможные экспедиции. Четыреста лет назад конкистадоры начали искать золотые города Эльдорадо, которые были чистейшим вымыслом, однако и поныне люди странствуют по этим неисследованным местам в надежде обнаружить алмазные россыпи и затерянную цивилизацию Атлантиды. Со времен сэра Уолтера Рэли, сотворившего миф о «Гвианской империи», и до экспедиции полковника Перси Гаррисона Фосетта, который упоминал о «белокожих, рыжеволосых людях», Амазония была сказочной страной, безудержно манившей к себе людей. У людей, ступающих на эту землю, рождаются странные мысли и представления, а рассказы побывавших в Амазонии путешественников всегда кажутся невероятными — настолько они дивно красочны. Всех привлекают сами девственные леса — таинственная и непознанная земля. Поэтому большинство рассказов о путешествиях в Амазонию начинается не с цели путешествия, а с его маршрута и времени выступления.

В декабре 1957 года двое друзей — Джон Мур и Стенли Дживз — пригласили меня участвовать в путешествии по северной границе амазонских джунглей. И вот во время оксфордско-кембриджской экспедиции по Южной Америке они предложили мне отделиться на месяц от основной группы и отправиться вместе с ними к загадочной горе Рорайма. Этот массив в лесах Амазонии впервые описал исследователь Роберт Шомбург. Он назвал его громадным ящиком — плато окружено пологими холмами. Впоследствии Карл Эппен и Беррингтон Браун описали скалы этого массива: высотой в 2000 футов и такие гладкие, что казалось, будто какой-то великан обтесал их ножом. Таким образом, Рорайма, едва ее открыли, стала известна своей уединенностью и таинственностью: гигантская естественная крепость, окруженная труднопроходимыми джунглями и защищенная самыми высокими в мире стенами.

Во времена Эппена и Шомбурга — середина XIX века, — когда каждый год обогащал географию новыми открытиями, это неожиданно обнаруженное плато, с доисторических времен отрезанное от мира, поразило воображение исследователей. Зоологов, развивавших эволюционную теорию Дарвина, интересовало, не скрываются ли в районе Рораймы промежуточные виды животных или остановившиеся в своем развитии доисторические животные. Другие говорили об алмазах и исчезнувших городах, и, наконец, сэр Артур Конан-Дойль подытожил все эти домыслы в своем романе «Затерянный мир». У него профессор Челленджер обнаружил на Рорайме птеродактилей, динозавров и человекообразную обезьяну — всех сразу. Но самым поразительным в книге было описание самой горы, изображенной как последний естественный тайник, который природа окружила батареей всех своих оборонительных средств. Со страниц книги на читателя веет таинственностью и мощью. Само существование горы кажется зловещим.

Все мы, участники предстоящего путешествия, читали книгу Конан-Дойля, и каждый представлял себе Рорайму по-своему. «Не поверю, — говорил Джон, — чтобы гора могла быть такой всемогущей и зловещей. Горы состоят из камня, а камень не наделен страстями». Стенли же, участник восхождений на Альпы и Гималаи, мистически заявлял: «Горы еще своенравнее, чем люди. Взбираешься на них, а сам слышишь, как они разговаривают с твоими ботинками».

Вряд ли это было достойной целью нашего путешествия, но оно должно было разрешить наш спор.

Мы отправились в путь из лавки, стоявшей на границе и принадлежавшей симпатичному китайцу со звучным именем Нго-фук. Грузовик довез нас до городка скотопромышленников Боа-Виста. До алмазных россыпей Суапи нас доставил самолет, а затем мы добрались на волах до индейской хижины, откуда открывался вид на Рорайму. Нас отделяла от нее долина шириной в 60 миль. Подозрительно цивилизованные индейцы упорно торговались с нами два дня подряд, доказывая, что к моменту нашего приезда неизвестно по каким причинам вдруг возросла плата носильщикам и что сухое молоко входит в их обычный рацион. Наконец о цене столковались. И тут мы узнали, что племя принадлежит к некоей странной секте христиан, называемых ангеликанцами. Несколькими годами раньше один негритянский священник из северного района джунглей проехал по этим местам, и поскольку он обратил в свою веру этих индейцев, жителей саванн, по субботам они не работали. Так как ни мы, ни они не следили за календарем, спорить можно было до бесконечности. Бутыль маниокового «пива» переходила из рук в руки, и переговоры затянулись до глубокой ночи.

Наконец, в полдень следующего дня мы выступили в путь. Джона, Стенли и меня сопровождали пятеро носильщиков, шесть женщин, двое мальчиков и двое детей, все еще сосавших грудь. Всю дорогу индейцы тонкими, протяжными голосами кричали «Рораааааима!», горы подхватывали их печальный крик, и со всех сторон доносилось заунывное эхо. С трудом приближаясь к видневшейся на горизонте вершине массива, мы невольно погружались в атмосферу «Затерянного мира» и романтику великих легенд Амазонки.

Под надежной защитой городской цивилизации нам было трудно понять, почему на земле Амазонки столь многих обманывали грезы и небылицы, почему искатели сокровищ верили в Эльдорадо, почему Фосетт упорно доискивался городов Атлантиды и почему гору считают чем-то особенным, а не просто громадным скоплением осадочных пород. Здесь же, вблизи Рораймы, мы почувствовали себя по-другому и не могли уже укрыться под спасительным крылом цивилизации. Человек здесь не был хозяином природы, тут природа властвовала над человеком. С благоговейным трепетом глядели мы на гору. Встречные потоки таили опасность — ведь воды их стекали со скал Рораймы, облака, закрывшие небо, льнули к ее вершине, и казалось, что голым твердым холмам, которые мы попирали ногами, мучительно больно — они чувствуют, как довлеет над ними громадное чудовище.

В первые дни Рорайму скрывали облака, принесенные ветром с Атлантического океана. Но однажды утром небо прояснилось, открыв взору все плоскогорье. Над нижней грядой высотой около 5000 футов на 2000 футов ввысь возносилась Рорайма. И на протяжении всех восьми миль гору венчали скалы, поднимавшиеся еще на 2000 футов, так что вершина представляла собой поразительно ровную линию скалистых зубцов. На черном фоне скал выделялись красные и белые обнажения известняка. Гребень Рораймы прорезала долина шириной в полмили, которая делила гору на две неравные части.

По мере приближения к Рорайме почтение наше все возрастало. На пятый день начался последний этап восхождения. Это было на рассвете, облака не скрывали гору, и мы увидели единственный выступ, который, словно разводной мост, наклонился к вершине, и под нами, в расщелине, скопление облаков такой же причудливой формы, как и сама гора. Капризы ветра превращали облака в длинную, нескончаемую пелену тумана; словно язык ящерицы, она высовывалась из устья долины и вновь пряталась, периодически выдыхала клубы пара, как курильщик пускает колечки дыма. А когда мы стали приближаться к поясу белых древесных скелетов, окружающих гору, нас накрыл тошнотворный серый туман, похожий на ядовитый газ, сгустившийся над кладбищем павших воинов. Клочья тумана оседали на многочисленных остролистых растениях, именуемых «терновый венец Христа», и вокруг причудливых пауков, тянувших паутину от одного растения к другому.

Мы взбирались все выше. Моросил мелкий дождик. Еще через час мы были у подножия утесов в лесу, где никогда не прекращались дожди. Все вокруг покрывал густой уродливый мох; на каждом дереве гнездились безобразные грибы. Ямы наполняла черная вода. Там, где с поверхности скал сорвались камни, образовались пещеры, слишком сырые даже для змей, кругом росли бесформенные, скрюченные кусты и деревья. Через полтора часа мы с великой радостью уже взбирались на горный выступ.

Все было окутано туманом, и мы могли только разглядеть вертикальный утес справа и пологий склон слева. Однажды мы увидели огромный фонтан, который бил прямо из скалы. В другой раз мы прошли под водопадом, который падал с такой высоты, что долетавшие до нас брызги были как мелкие капли дождя. Мы поднимались все выше и около полудня, миновав выступ, проследовали еще дальше, к самой вершине.

Ничего не было видно. Только черные скалы то появлялись, то вновь исчезали за облаками, и за стеной дождя гора скрылась из виду. Спустилась ночь, на нас обрушился холод и дождь. Мы поставили палатку, натянули свитеры и залезли в спальные мешки. Когда же рассвело, стало тепло, и мы не увидели на небе ни облачка.

Мы взобрались по скалам на самое высокое место. Рорайма казалась отсюда высшей точкой всей Амазонии. «Мы словно в межпланетном путешествии какого-нибудь фантаста», — сказал Джон. Мы обозревали окружавший нас «лунный» ландшафт, напоминавший гигантское блюдце, изборожденное безобразными, судорожно скрюченными черными грядами. На много миль вокруг простирались нагромождения изрезанных и иссеченных скал, будто миллионы злобных каменотесов соорудили камеру пыток, предназначенную для одного из титанов. Громадные скалы были искрошены ветрами, которые свирепствовали вокруг горы. Один утес напоминал орудие пыток — железный сапог, другой — искалеченного верблюда, там виднелась черепаха без головы, а дальше — свинья, и в спину ей вцепилась пиявка. В скале образовалась галерея с покатой крышей и колоннами, как в боковом приделе готической церкви, и подобием горгулий, еще более уродливых, чем на соборе Парижской богоматери. В средние века в таком месте вполне могли бы служить черную мессу. «Окажись все это в Англии, — заметил Стенли, — можно было бы брать по шестипенсовику за вход и нажить уйму денег». И в самом деле, сама природа создала здесь комнату ужасов. Громадные скалы, весь зловещий черный пейзаж словно обнажали душу Амазонии.