Читаем Раннее христианство. Том I онлайн бесплатно

В начале XX века знаменитое издательство Брокгауза и Ефрона выпустило своеобразное энциклопедическое издание — «Общую историю европейской культуры» в шести томах. Последние два тома этого издания были посвящены истории раннего христианства. Авторы, чьи работы вошли в эти тома, — А. Гарнак, Э. Ренан, А. Юлихер, Э. Гэтч, Ю. Велльгаузен — представляли цвет европейской исторической и философской науки.

Прошло почти сто лет, но современный читатель может убедиться сам, что знаменитое издательство, подарившее России ее лучшую энциклопедию, проявило как всегда удивительную прозорливость. Работы, собранные в их двухтомнике, и сегодня читаются с огромным интересом, более того — даже сейчас найдется немного произведений подобного рода, которые можно было бы поставить в один ряд с работами Адольфа Гарнака или Эрнеста Ренана. Именно поэтому было принято решение переиздать работы, вошедшие в издание Брокгауза и Эфрона. К сожалению технические возможности не позволили воспроизвести все издание в полном объеме, из-за чего пришлось исключить произведения Ю. Велльгаузена и Э. Гэтча.

Предлагаемый пятый том — первый из двух, посвященных раннему христианству. Из пяти вошедших в его состав очерков первый, «Израильско-иудейская религия» знаменитого знатока древнеизраильской истории Юлия Велльгаузена (перев. г-жи *; оригинал напечатан в энциклопедическом сборнике под загл. «Die Cultur der Gegenwart», Leipzig u. Berlin, Teubner, ч. I отд. 4), имеет лишь вводный характер: изложению христианской религии необходимо было предпослать краткую эволюцию религиозного сознания того периода, среди которого она зародилась. Характеристику самого христианства дает второй очерк, «Сущность христианства», Адольфа Гарнака (перев. г-жи * и О. В. Меликовой). Это — известная лекция, прочитанная автором студентам Берлинского университета. Мне не известно другого труда, в котором заманчивая задача выяснить проблему христианства была бы исполнена с такою же яркостью и наглядностью, с таким же редкостным соединением христианского чувства со свободой мысли. С этой точки зрения помещение в нашей исторической энциклопедии этого сочинения вряд ли кем-либо будет осуждено. Конечно, читателю рекомендуется при чтении Гарнака не жертвовать свободой также и своего суждения. При всех своих достоинствах автор все-таки протестант, и протестантская закваска не могла не иметь сильного влияния на его религиозное миросозерцание. Там, где на смену общехристианской религии являются вероисповедания, это влияние особенно выступает наружу. Автор обладает большей широтой мысли, чем большинство его единоверцев; он умеет находить светлые стороны и в православии и в католицизме, но при всем том он остается протестантом, и уже то преувеличенное значение, которое он, вопреки психологии, придает «слову» в ущерб ритуалу, заставляет относиться осторожно к его выводам.

Следующие два очерка: «Религия Иисуса и начала христианства до Никейского собора» Адольфа Юлихера (пер. г-жи Н. О. Врасской) и «Церковь и государство вплоть до установления государственной церкви» Адольфа Гарнака (пер. г-жи С. Свиридовой), дают внешнюю, так сказать, историю христианства в пределах античной истории; оригинал обоих очерков напечатан в названной уже энциклопедии «Cultur der Gegenwart», I, 4. Наконец, последний очерк, «Древнейшие христианские общины» Эрнста фон Добшюца (пер. г-жи Н. Кремлевой, г-жи Л. Добиаш и г-на Блауберга), прерывающий хронологическую цепь повествования, изображает в наглядной и общедоступной форме картину раннехристианской культуры.

В. Зелинский

Великий философ позитивизма Джон Стюарт Милль, сказал однажды, что следует как можно чаще напоминать человечеству о существовании в далеком прошлом человека, носившего имя Сократ. Он прав, но еще важнее напоминать людям при каждом случае о том, что среди них однажды жил человек по имени Иисус Христос. Конечно, нам сызмала говорили об этом факте, но, к сожалению, школьное преподавание наших времен не таково, чтобы облик Иисуса Христа и после школы сохранился в нашем сознании на всю дальнейшую жизнь живым и неотъемлемым достоянием. И хотя никто, раз восприняв хоть единый луч Его света, не может мыслить и действовать так, как если б он никогда о Нем не слышал, хотя в тайниках всякой хоть однажды Им озаренной души остается впечатление — все же этого смутного воспоминания, часто представляющего собою лишь «superstitio»[1], недостаточно для того, чтобы черпать из него силу и жизнь. Когда же в человеке пробуждается жажда более полных и надежных знаний, когда он желает добиться достоверных сведений о том, кто такой был Иисус Христос и что в действительности гласила принесенная им весть, то он, обращаясь к современной литературе об этом, тотчас видит себя окруженным самыми разноречивыми мнениями. Он слышит утверждения, будто первоначальное христианство соприкасалось с буддизмом и будто поэтому самое высокое и самое глубокое содержание этой религии заключается в отречении от мира сего и пессимизме. Другие опять уверяют его, что христианство — оптимистическая религия, на которую надо смотреть как на более высокую ступень иудаизма, причем также и эти считают свое толкование необыкновенно глубокомысленным. Третьи, наоборот, утверждают, что христианство положило конец всему иудейскому, будучи само по себе вызвано таинственным влиянием греческих сил, вследствие чего оно только и может быть понято как цветок на древе эллинизма. Являются философы религии и поясняют, что развившаяся из Евангелия метафизика — это и есть настоящее его ядро и разгадка всех его тайн; но другие возражают им, что у Евангелия нет ничего общего с философией, что оно принесено чувствующему и страдающему человечеству, философия же впоследствии была навязана ему. Наконец, выступают и люди новейшего покроя и уверяют нас, что все эти истории религии, нравов и философии составляют одну оболочку, внешнюю декорацию, и что за ними всегда скрывается экономический вопрос как единственная существенная и двигающая сила; так что и христианство представляет собою не что иное, как социальное движение, и Христос был лишь социальным освободителем, а именно освободителем угнетаемых низших классов.

Есть нечто трогательное в этом стремлении всех и каждого подойти к Иисусу Христу со стороны своей личности и своих интересов, найти в Нем самого себя или получить хотя некоторую долю в Нем — тут все снова повторяется драма, ареной которой уже во втором веке был «гностицизм», драма, обусловленная борьбой всевозможных направлений из-за обладания Христом. Ведь было же нам не так давно указано на родство с Евангелием идей не только Толстого, но и Ницше, и об этом, пожалуй, можно высказать даже более достойные внимания мысли, нежели о связи некоторых теологических и философских спекуляций с проповедью Христа.

Но в общей совокупности впечатления, выносимые из всех этих противоречивых суждений, все-таки удручающие: запутанность кажется безнадежной. И трудно осуждать того, кто после нескольких попыток разобраться махнет на все рукой. Он, может быть, еще прибавит, что в сущности это праздные вопросы. Какое нам дело до истории, до личности, жившей девятнадцать веков тому назад? Наши идеалы должны быть современны, было бы странно и тщетно стараться выкапывать их из древних рукописей! Кто так рассуждает, тот и прав, и не прав. Всем нашим существом и нашим достоянием — в высшем смысле — мы обязаны истории и прошлому, но, конечно, только тому, что имело последствия и не перестало действовать до сего дня. Достигнуть ясных познаний в этом отношении — это задача не одного только историка, но всякого, желающего сознательно воспринять богатство и силы того, что добыто человечеством. А что сюда относится и Евангелие и что оно ничем не может быть заменено, об этом говорили не раз самые выдающиеся мыслители. «Сколько бы ни росла умственная культура, как бы ни расширялся человеческий разум — выше того величия и того нравственного совершенства, которое запечатлено в Евангелии, ему не подняться». В этих словах Гете после многих попыток и неустанной работы над собой выразил результат своих нравственных и исторических изысканий. Если бы в нас не говорило собственное желание, то уж из-за свидетельства этого человека стоило бы предаться серьезному размышлению о том, что ему представлялось столь ценным; и если, в противоположность его признанию, сегодня громче и увереннее раздаются голоса, возвещающие о том, что христианская религия отжила свой век, — то пусть это нам будет побуждением к тщательному ознакомлению с нею, хотя ей уже собираются выдать свидетельство о смерти.

На деле же эта религия и усердие к ней ныне живее прежнего. В похвалу нашему времени мы должны сказать, что оно серьезно занялось вопросом о сущности и ценности христианства и что ныне его более ищут и оно более востребовано, чем 30 лет тому назад. Во всех этих попытках и экспериментах, в странных и несуразных ответах, в карикатурах и в хаотической путанице и даже в ненависти — чувствуются настоящая жизнь и серьезная борьба. Но мы не должны воображать, что эта борьба завязалась впервые, что мы первые, низвергнув держащуюся на авторитете религию, стремимся к истинно освобождающей и самобытной, причем само собою всплывает много неясного и полуистинного; 62 года тому назад Карлейль писал: «В эти смутные времена, когда изгнанный из всех почти церквей религиозный принцип ютится в сердцах добрых людей, стремясь и готовясь к новому откровению, или бездомный как дух без тела, ищет земной организации — в такое переходное время он часто облекается в очень странные формы суеверия и фанатизма. Высшие порывы человеческой природы на время лишены показателя, но все же они остаются неразрушимыми и неустанно деятельными и незримо работают в великой хаотической глубине. Так возникают секта за сектой и церковь за церковью, и они расплываются вновь в новой метаморфозе».

Кто знает наше время, тот скажет, что эти слова как будто написаны сегодня. Но в этих лекциях мы будем рассуждать не о религиозном принципе и его эволюции, а постараемся ответить на более скромный, но не менее насущный вопрос: что такое христианство? Чем оно было и чем стало? Мы надеемся, что решение этого вопроса само собою бросит свет и на тот, более широкий: что такое религия и чем она должна быть для нас? А религия для нас — это христианская религия, так как остальные не проникают нам в глубь души.

Что такое христианство? — Мы постараемся здесь ответить на этот вопрос в исключительно историческом смысле, т. е. при посредстве исторических наук и жизненного опыта, приобретенного из пережитой истории. Этим исключается апологетическое и религиозно-философское изложение. Позвольте мне сказать об этом несколько слов.

Апологетика занимает в богословии свое неоспоримое место, и ей дана великая и достойная задача доказать право на существование христианской религии и осветить ее значение для нравственной и духовной жизни. Но эту задачу не следует смешивать с чисто историческим вопросом о сущности этой религии; этим только можно лишить историческое исследование всякого доверия. Кроме того, у нас нет настоящего великого образца для той апологетики, в которой мы нуждаемся ныне. Если не считать некоторых попыток более здравого отношения к делу, можно сказать, что вся эта дисциплина находится в плачевном состоянии: она для себя не выяснила хорошенько, что ей защищать, и она не уверена в своих средствах. При этом она часто ведется недостойным и навязчивым образом. Думая услужить религии, она расхваливает ее как продажный товар или как универсальное средство от недугов общества. И снова она хватается за всякую мишуру, обвешивает ею религию и, стараясь представить ее прекрасной и необходимой, только лишает ее величия и в лучшем случае только доказывает, что она по своей безвредности допустима. Наконец, она не может отказаться от соблазна ухватиться мимоходом за какую-нибудь только что появившуюся церковную программу с тем, чтобы заодно «доказать» и ее, — так как при невзыскательности ее построений прибавка и убыль объектов доказательства не особенно ощутимы. Какой она причинила вред этими приемами, как этот вред разъедающе действует и до сих пор — этого и выразить нельзя! Нет, христианская религия — это нечто великое, простое и направленное на один только пункт: на вечную жизнь среди движения времени, в силе и пред очами Бога. Она не может служить нравственной или социальной панацеей для сохранения или исправления всевозможных форм жизни. Уже и тот унижает ее, кто первым делом спрашивает о том, что она совершила для культуры и прогресса человечества, и соответственно этому определяет ее ценность. Гете сказал однажды: «Человечество все идет вперед, а человек остается все тем же». Так вот к человеку обращается религия, к человеку, который среди круговорота и прогресса вещей остается неизменным. Поэтому христианская апологетика должна знать, что она имеет дело с религией во всей ее простоте и силе. Конечно, религия не живет сама по себе, а в тесной связи со всеми проявлениями духа и также со всей нравственной и экономической обстановкой. Все же она не только функция и не только показатель их, а мощное существо, действующее в жизни и как тормоз, и как двигатель, и разрушающе, и оплодотворяюще. Надо первым делом изучить ее и определить ее природу, независимо от того, как к ней относится изучающая личность, придает ли она ей какую-нибудь ценность для своей жизни или нет...