Читаем Государевы драконы онлайн бесплатно

Драконы вновь бесчинствовали в провинциях. Это происходило всякий раз, когда царь принимался решать еврейский вопрос. В таких случаях он выносил большой золотой ключ и самолично отпирал драконюшни. Делал он это, прямо скажем, не без театральных эффектов.

— Летите же! — восклицал он, торжественно указуя рукой.

А поскольку с чувством направления у него было туго, рука обыкновенно указывала на Москву. Будь драконы такими же олухами, не миновать бы несчастья. Но конечно, они были гораздо умней.

Они вылетали наружу и строились клином, и этот клин покрывал изрядную часть неба, так что на землю падала тень. И все, кто оказывался в этой тени, начинали быстренько повторять старинный заговор от драконов:

На местном диалекте звучало так и вообще складно.

Естественно, евреи пребывали в полной безопасности, поскольку в каждом их штетеле имелись дракометры — устройства раннего предупреждения, которые только они и способны были изобрести. Царю следовало прислушаться, когда я советовал ему собрать еврейских ученых всех вместе и заставить на него работать. Вдали от родных и друзей. С тем, чтобы помогли нам избавиться от остальных своих соплеменников. Да только кто ж меня слушал?

В итоге они сидели глубоко в своих норах и в ус не дули, попивая шнапс с чаем из стеклянных чашек со стеклянными ручками… по мне — довольно странное сочетание, но я-то ведь не еврей. У меня в родне до седьмого колена ни одного еврея. Если бы я не мог это доказать, думаете, взяли бы меня на государеву службу?

Лишенные таким образом своей естественной пищи, драконы в очередной раз взялись за провинции и стали жечь их огнем. В этот раз мы лишились действительно очень хорошего оперного театра, выстроенного в прошлом веке и сплошь раззолоченного, а также отличного спа-салона, оснащенного по последнему слову сантехники, и целой улицы домов времен Екатерины Великой. Не считая прислуги, находившейся внутри. Слава богу, стояло лето — все хозяева разъехались по дачам и, скажем так, пропустили веселье. Дым, правда, много дней висел в воздухе, а уж воняло!..

Все это я изложил его царственной милости — естественно, весьма тактично и осторожно. Незаменимых у нас, как известно, нет. Как выяснилось много позже, в число незаменимых не входят даже цари, так что уж говорить обо мне! Вот я и заботился о том, чтобы голова подольше оставалась у меня на плечах. Пусть уж лучше новая жена выпьет из меня все соки.

Итак, я низко поклонился и сказал:

— Не припоминаете ли, ваше величество, что я говорил вам касаемо еврейских ученых?

Царь погладил бороду, покачал головой, пробормотал что-то, обращаясь к безумному колдуну, который приплясывал подле царицы, — и удалился обдумывать очередной погром. Я-то знал, что это мероприятие будет столь же бесполезно, как и предыдущее. Однако царь попыток не оставлял.

Как мне это все надоело!

Я не забыл упомянуть, что еврейский вопрос у царя Николая на повестке дня был постоянно?

Вот что роднило меня с безумным колдуном: мы были оба весьма невысокого мнения об умственных достоинствах нашего самодержца. Которыми, собственно, диктовались его пожелания и предпочтения. Естественно, это не мешало нам обоим жить и кормиться при его дворе, при каждом удобном случае подыскивая себе новых жен, прелестных и молодых. Как наших собственных, так и чужих. Но были между нами и различия. Очень, очень глубокие.

В частности, Распи с чего-то вообразил, будто малость петрит в драконах. И вот тут, как по ходу дела выяснилось, он весьма, весьма заблуждался. Жуть как заблуждался, вот что я вам скажу!

Футах в двенадцати под промороженной поверхностью российской земли сидели у сине-белой изразцовой печки два человека. Они покуривали сигареты, попивая персиковый шнапс. Изразцы на печке были самые лучшие из имевшихся в магазинчике. Того крымского магазинчика давно и на свете-то нет, но двоим мужчинам в полутемном подземелье не было дела до сколов и трещин на рельефных плитках. Им и до самой печки-то не было дела — находись она здесь или, как когда-то, в летней кухне дома, располагавшегося наверху. Их занимали гораздо более важные материи. Драконы, персиковый шнапс и общее положение в государстве.

Один из двоих был долговяз и ссутулен от частого пребывания в подземелье, где ему приходилось не только прятаться от драконов. У него была седая борода лопатой. При его говорливости эта лопата, казалось, стремилась вывести из-под земли целый народ, чем, собственно, этот гражданин по жизни и занимался.

Второй был плотно сбитым коротышкой с тщательно ухоженной бородой и безысходной печалью в глазах.

Вот рослый подбросил в печку очередное полено. Жар, исходивший от голубых изразцов, тотчас усилился. Печь совсем не дымила — продуманная система вентиляции выводила дым прямо вверх сквозь десятифутовый слой плотной земли. На последних двух футах труба разделялась натрое таким образом, что, попадая в конце концов на мороз, дым оказывался еле-еле заметен. Волки, может, и сумели бы унюхать эти слабые струйки, но, когда на деревню обрушивались казаки или драконы, установить расположение убежищ по дыму им не удавалось.

— Ты обращал внимание, — проговорил долговязый Бронштейн, — что всякий раз, когда мы просим царя прекратить какую-нибудь войну…

— Он нас убивает, — дернув бородкой, довершил второй, Борух. — И в преизрядном количестве. — Бронштейн согласно кивнул и собрался развить свою мысль, но Борух продолжил на едином дыхании: — Когда он объявил поход на Японию, мы сказали ему: «Это всего лишь крохотный остров, где нет ничего, что следовало бы взять. Ну и пусть эти раскосые, видящие свое преимущество в якобы происхождении от солнечного божества, владеют им на здоровье. Россия и так велика, стоит ли добавлять к ней восемнадцать квадратных миль вулканов и рисовых полей?»

Бронштейн снял пенсне с овальными стеклами, весьма подходившее к его длинной и узкой физиономии, и рассеянно погонял пыль с одной линзы на другую.

— Так вот, я собирался сказать, что…

— А эта его последняя выходка! Старый пьяница Франц свалился в Сараево под стол, да так оттуда и не вылез. И на этом основании Германию объявляют скопищем бешеных собак, готовых перекусать весь остальной мир. — И Борух несколько раз щелкнул зубами в разные стороны, изображая бешеного пса. Длинная борода вскидывалась и моталась, едва не хлеща по глазам его самого. — Ну вот спрашивается, нам-то какой интерес? Германия поимела Францию? И пускай. Сто лет назад они уже спускали на нас этого своего карманного монстра. Теперь сами пусть кашу расхлебывают!

— Да, но… — снова начал Бронштейн, но Боруха было не остановить.

— Спрашивается, каких размеров должна стать страна, чтобы он успокоился? И что, интересно, он с ней делать намерен? Его драконы и так уже половину пожгли, а все, что осталось, подчистую разворовали его «кулаки».

— Лес и зерно, — все-таки сумел вставить Бронштейн.

«Единственное, что стоит больше самих драконов, — подумалось ему. — Лес — это дрова для зимы, а весной не обойтись без зерна. Других времен года в России не бывает. Девять совокупных дней, отводимых на лето и осень, попросту не считаются».

— Вот именно, — подхватил Борух. — И вот он отправляет нас драться и умирать за страну, по сути не стоящую ни гроша. Если мы некоторым чудом остаемся в живых, он нас загоняет в Сибирь отмораживать причиндалы. А если мы вздумаем всего лишь пожаловаться… — Борух нацелил на Бронштейна вытянутый палец. — Бабах!

Бронштейн немного помолчал, выжидая, не скажет ли чего еще его старший коллега, но тот уже хмурился в кружку со шнапсом, словно оспаривая свои же последние фразы.

— Ну да, вот об этом я и собирался поговорить с тобой, Пинхас.

Борух поднял глаза — очень печальные и лишь слегка затуманенные алкоголем.

— У меня есть кое-какая идея, — сказал Бронштейн.

На губах Боруха зародилась тихая улыбка, но в глазах по-прежнему плескалась печаль.

— У тебя всегда есть идея, Лева. Всегда.[1]

Сумасшедший монах был совсем не таким сумасшедшим, как думали люди. У него все было очень четко просчитано. Он умел дергать за ниточки, управляя людьми. А уж его искусство соблазна…

Стоя в покоях царицы, он задумчиво созерцал свое отражение в позолоченном зеркале. Его глаза тоже казались золотыми. Ну, почти.

«Как у дракона», — подумал он.

Вот тут он был не прав. Глаза у драконов были угольно-черные. Как сама чернота. Исключение являла только царица драконов. У нее глаза были зеленые, как океан, как зеленая подводная тьма, и светлели только к самому центру. Но безумный монах никогда не спускался на скотный двор и не рассматривал драконов, запертых в денниках. И с драконюхами не разговаривал. Не отваживался.

Если и существовало что-то на свете, чего боялся Распутин, так это были драконы. Причем все дело было в пророчестве. При всей своей расчетливости он оставался человеком глубоко суеверным. Крестьянское происхождение, знаете ли.

На его родном сибирском диалекте пророчество звучало еще убедительней.

«Вот только тут, в центре империи, не найдешь никого, кто бы понимал по-сибирски, — думал монах. — А мое место здесь. В центре».

Уж он-то знал с самого начала, что родился для более судьбоносной цели, чем добыча скудного пропитания в сибирских тундрах, по примеру родителей.

«И чем смерть в холодных водах Туры, где погибли мои брат и сестра…»

Усилием воли отогнав столь черные мысли, он быстрым движением поцеловал свое отражение в зеркале.

— Ну не очаровашка? — спросил он вслух.

Вид собственного лица неизменно поднимал ему настроение. А как радовались ему придворные дамы!

— Батюшка Григорий, — прозвучал тихий одышливый детский голосок где-то на уровне его бедра. — Возьми на ручки!

Безумный монах был не настолько безумен, чтобы отказать единственному сыну царя. Пусть этот мальчик был болен, пусть временами он был совсем плох — в один прекрасный и не столь уж далекий день наследник станет царем. Так было предначертано звездами. Это же предрекал и Господь Бог, посылавший отцу Григорию сны, в которых сплетались пламень и лед.

— Со всем моим удовольствием, — сказал он, нагибаясь и поднимая мальчика на руки.

Держать его приходилось со всей осторожностью. Надави чуть сильней — и на хрупком тельце появятся синяки свекольного цвета и со свеклу же размером. И пройдут только через много недель.

Мальчик доверчиво посмотрел на него и сказал:

— Пойдем проведаем маму!

На физиономии отца Григория возникла волчья ухмылка.

— Пойдем, — сказал он. — Со всем моим удовольствием.

И чуть ли не пританцовывая двинулся по длинному залу с царевичем на руках.