Читаем Воспоминания онлайн бесплатно
От публикатора: После принятия Постановления ЦК ВКП(б) о журнале "Под знаменем марксизма" от 25 января 1931 г. академик А. М. Деборин был изгнан из созданного им Института философии. По личному распоряжению Сталина ему было запрещено выступать в печати по философским вопросам. На протяжении 25 лет А. М. Деборина постоянно подвергали проработкам. Только после XX съезда КПСС положение несколько изменилось. Правда, письмо А. М. Деборина на имя Н. С. Хрущёва с требованием отменить позорное Постановление ЦК результата не дало: слишком многие сделали себе карьеру в философии на погромах "меньшевиствующего идеализма". Вместе с тем, в ходе встречи с А. И. Микояном А. М. Деборин получил разрешение издать сборник своих работ. Но в сборник, вышедший под названием "Философия и политика", А. М. Деборину не удалось включить статьи, в которых он защищал свои взгляды от нападок борцов "за большевизацию на философском фронте". Сразу же по выходе в 1961 г. "Философии и политики" А. М. Деборин стал готовить новый том своих статей. Он решил предпослать книге в качестве предисловия свои воспоминания. Однако правда, написанная А. М. Дебориным об истории нашей философии, не могла быть в тот период опубликована.
Предлагаем вниманию читателя неопубликованное "Предисловие" А. М. Деборина, пролежавшее почти полвека в его семейном архиве. Этот потрясающий человеческий документ, своего рода "Завещание" Мелье нашего времени, открывает страницы жизни философа, преданного намеренному забвению. Вместе с тем, этот текст является ценнейшим источником по истории отечественной философии советского периода. Особая признательность за предоставленные тексты вдове академика А. М. Деборина Ирине Иезекиилевне.
С. Н. Корсаков
После тридцатилетнего вынужденного молчания советский читатель простит меня за ту самозащиту, которую я позволяю себе сделать на этих страницах, несмотря на то, что такое поведение я лично считаю недостойным уважающего себя автора. Я не имею ни желания, ни намерения говорить о своей деятельности. Но для того чтобы стала понятной та катастрофа, которая произошла со мною и с моими учениками, приходится, к сожалению, кое о чем сказать.
Уголовному преступнику во всем мире дано право на судебном разбирательстве его дела выступать с защитой как самому, так и при помощи адвоката. Пишущий эти строки был поставлен в худшие условия, чем любой уголовный преступник, несмотря на то, что он никаких преступлений не совершал. На него безбожно клеветали, ему сознательно лживо приписывались всевозможные преступления, его взгляды тысячекратно извращались. Но он был лишен права опровергнуть сыпавшиеся на его голову обвинения. От меня все прежние знакомые и друзья, не говоря уже о сотнях учеников, отвернулись, боясь вести со мною знакомство. Из меня сделали пугало, которого
все люди избегали, дабы не быть заподозренным в контрреволюционных связях. Неоднократно блюстители чистоты марксизма справлялись у меня по телефону, почему я не нахожусь еще под замком. Во всем этом нет ничего удивительного, если вспомнить, что на протяжении четверти века меня всесторонне прорабатывали. А "проработка" означала, по крайней мере, поскольку дело касалось меня, стремление подвергнуть полному забвению имя и труды человека, поработавшего на ниве отечественной науки более полустолетия.
Новое поколение воспитывалось в том направлении, что имярек должен быть вычеркнут из списка живых и... мертвых. Труды мои были изъяты из обращения, печататься было запрещено - да и кто отважится напечатать работу человека, которого обвиняли чуть ли не в создании подпольных террористических организаций. До такой степени мое имя при неослабном внимании Сталина усердным трудом его подручных было превращено в страшное пугало. Люди боялись со мною говорить, как будто у меня под сюртуком хранится бомба...
В подлинной науке, не преследующей карьеристских или иных недобросовестных целей, принято, прежде чем вынести свой приговор - положительный или отрицательный изложить объективно концепцию критикуемого лица, а затем уже после того, как критик ознакомил читателя с точкой зрения автора, подвергнуть его критике, и то, не подозревая его всуе в намерении совершить преступление. Сталин же и его подголоски видели в каждом человеке преступника. Все находились под подозрением. "Критика" приняла у нас совершенно своеобразный характер. Взгляды автора от читателя скрывались, но его били смертным боем, приписывая автору все, что угодно критику.
Когда человек приближается к своему финишу, у него возникает желание и потребность оглянуться на пройденный им жизненный путь и подвести итоги: что же им сделано в жизни, и не зря ли он коптил небо на протяжении восьмидесяти лет, или, быть может, он недаром прожил жизнь.
Я нахожусь в особом положении. Другие ученые имеют возможность надеяться, что их деятельность будет освещена учеными, которые являются или их учениками, или просто в силу их значения для данной науки. Я не принадлежу к их числу. Никто не отважится написать объективную и справедливую оценку моей скромной деятельности, потому что советского читателя запугали на долгий и долгий срок. Кроме того, еще живы те, кто принимал самое активное участие в этом опозорении и оклеветании человека, который являлся учителем целого поколения, который учил их же марксистской азбуке, и которые, став на ноги, окрепнув в своей лживой и наглой, чрезвычайно вредной для нашей марксистской науки деятельности, чувствуют себя безгрешными сановниками, презрительно смотрящими на простых смертных.
За границей принято издавать так называемые "Selbstdarstellungen", т.е. изложение взглядов самими творцами разных теоретических построений. Мне кажется, что все сказанное дает мне право, как это ни неприятно, самому изложить хотя бы самым кратким образом, чем я жил, за что я был опозорен и опорочен.
Я счастлив, что могу сказать о себе, что, начиная с семнадцатилетнего возраста и по сей день, я остался верен своим социалистическим убеждениям и марксистскому мировоззрению, вопреки всевозможным клеветам, сыпавшимся одно время на мою голову. Марксистом я стал в 1898 году, во время Первого съезда РСДРП в Минске. Весь состав съезда, как известно, был арестован, в том числе, и мой учитель - делегат съезда. Я жил в Ковно (по-нынешнему - Каунас) и был осведомлен о делах, так как сам принадлежал к подпольной организации, в которой я вел пропагандистскую работу. Хотя я был еще совсем юношей, я уже прочитал всю тогдашнюю текущую партийную литературу. Ко времени съезда у меня был уже маленький революционный стаж. Директор школы, в которой я учился, оказался связанным с жандармским управлением. И вот, несколько товарищей, настроенных революционно, решили выпустить листовку, в которой разоблачить его и пригвоздить к позорному столбу. Мы эту листовку написали и выпустили в свет. Она имела большой успех.
С этого времени началась моя революционная деятельность. В городе моем имелся пригород под названием "Слобода", населенный сплошь беднотой. Большой отряд трудящихся - рабочие-плотовщики, сбивавшие лес в плоты и сопровождавшие их при сплаве по реке Неман в Пруссии, составляли самый нищий слой населения. Наша, еще очень немногочисленная группа молодых социал-демократов, взяла на себя задачу "распропагандировать" их, с тем чтобы через некоторое время возможно было организовать забастовку с требованием улучшения их чрезвычайно тяжелого положения.
Работа среди рабочих в то время носила примитивный характер. Первая ступень пропаганды носила чисто просветительский характер. Им читали лекции по истории культуры. Большого успеха мы не имели, хотя рабочие проявляли значительную любознательность. Но наши лекции были чрезвычайно далеки от их непосредственных жизненных интересов.
В 1900 г. я очутился на юге, в городе Херсоне. Здесь я сразу попал в кружок социалдемократов, среди которых были уже и сосланные под надзор полиции. Среди членов группы был Мирон Константинович Владимиров (К. Шейнфинкель), принявший впоследствии большое участие в Октябрьской революции в Петрограде. Он стал крупным финансовым работником, был избран кандидатом в члены ЦК ВКП(б), членом ВЦИК и ЦИК СССР. В состав социал-демократических кружков в Херсоне входил Шахов (имяотчество запамятовал), который выпустил позже брошюру, посвященную партийным делам. В Херсоне имелось сельскохозяйственное училище; среди учащихся было много революционно настроенных юношей. Имелись и подпольные кружки, в которых читались рефераты по вопросам философии и социологии. С рефератом о Н. К. Михайловском и Спенсере пришлось и мне выступить. Я не учился в сельскохозяйственном училище, но был связан с его воспитанниками по "работе". Воспитанником училища был А. Д. Цюрупа, который, хотя и жил и принимал участие в подпольных революционных кружках за несколько лет до моего приезда в Херсон, тем не менее, его "дух" чувствовался и позже. Он играл в течение всей своей последующей жизни большую роль в рядах большевистской партии.
В начале текущего столетия происходили еще значительные бои с народниками. На юге России активную деятельность развил известный в то время "артельных дел мастер" Левицкий, с которым приходилось молодым социал-демократам вести оживленные дискуссии по вопросам марксизма и теоретическим основам народничества, главой которого являлся талантливый публицист Н. К. Михайловский. Левицкий (имя-отчество запамятовал) не был крепок в вопросах теории, но он кое-кого увлекал своей фантастической верой в единоспасающее средство от капитализма - в артели, т.е. в кооперацию. Артелями по молодости лет я тоже короткое время увлекался, зато я на личном опыте убедился в их несостоятельности.
Через некоторое время меня вызвал тогдашний херсонский полицмейстер Бессонов и предложил оставить в течение двадцати четырех часов город. Я переехал в Горностаевку Таврической губернии на "кондицию" к богатому помещику. Однако и отсюда меня скоро попросили, так как в Таврической губернии евреям селиться было запрещено. Тем временем наступил срок призыва в армию, и я поехал к себе на родину.
Для военной службы я был признан непригодным. Совершенно естественно, что я здесь снова связался с товарищами по революционной деятельности. Кроме того, я решил сдать при Ковенской гимназии экстерном экзамен на аттестат зрелости. Я был допущен к экзаменам условно, в ожидании получения моей характеристики относительно политической благонадежности. Я хорошо выдержал первые экзамены, написал хорошее сочинение, за которое директор гимназии - реакционер и антисемит – меня даже публично похвалил. В одно прекрасное утро мне было объявлено, что больше к экзаменам допускаться не буду, так как из Херсона было получено сообщение о моей политической неблагонадежности.
В это же время произошло событие, которое повлекло за собою мой арест. В тюрьме скончался арестованный рабочий. Наша организация решила устроить в связи с похоронами большую демонстрацию с флагами и речами у гроба умершего. В эту ночь было арестовано много народу, в том числе и пишущий эти строки. Меня обвинили в произнесении возмутительной антиправительственной речи. В ту же ночь была арестована Р. Вайнерман, которая угодила в Сибирь, и на честь которой по дороге в Сибирь покушался сопровождавший ее офицер, поплатившийся тут же жизнью.
Жандармы не могли доказать мою виновность: я принял участие в демонстрации, но речи я не произнес. Отсидев короткое время, я был выпущен на свободу, но отдан по распоряжению из Петербурга под надзор полиции. Обо всей этой эпопее была напечатана корреспонденция в "Искре".
Почти в это самое время случилось еще одно событие, которое сыграло известную роль в моей жизни. Живя в Херсоне, мне приходилось бывать часто в Одессе, где у меня завязались связи с тамошней социал-демократической организацией. В 1902 г. произошли крупные крестьянские беспорядки в Харьковской и Полтавской губерниях. Анархистка Оля Таратута, в знак протеста против истязаний "виновных" в этих беспорядках крестьян, бросила в Одессе бомбу в каком-то ресторане. Подробностей этих событий я не помню, но не в них дело. Таратуте так или иначе грозила виселица. И вот в одно утро является ко мне в Ковно Таратута с явкой от Одесской организации с предложением переправить ее за границу. Задача для меня была нелегкая. К этому надо прибавить, что в ту ночь, когда на мое жилище нагрянули жандармы, Таратута ночевала в моем доме. Но, по какой-то счастливой случайности, с нею дело обошлось благополучно, так как мой отец - отнюдь не революционер, но враг власти, выдал ее за свою сестру, предъявив соответствующие документы. Мы Таратуту благополучно при помощи контрабандистов переправили через границу. Однако через несколько дней обнаружилось, что это была важная "преступница", и мне необходимо было срочно исчезнуть.
Я переехал сначала в Варшаву, а оттуда в Германию. Я прибыл в Берлин в 1903 г. Я слушал в Берлине тогдашних знаменитых профессоров - экономистов Густава Шмоллера, Адольфа Вагнера, философов Фридриха Паульсена, Георга Зиммеля, старогегельянца Георга Лассона. В университетских стенах можно было убедиться в узкоклассовом характере официальной буржуазной науки, хвастающей своим беспристрастием, своей объективностью. На самом деле она крайне враждебно всегда относилась к марксизму, но поведение "знаменитых" профессоров в аудиториях университетов свидетельствовало о классовой ненависти буржуазии к рабочему классу. Шмоллер не мог удержаться, чтобы не лягнуть Маркса или Бебеля, что обычно вызывало протесты со стороны русских студентов. Протесты, или вообще недовольство, выражались в шаркании ног, как это тогда было принято. Немецкие студенты, в большинстве отпрыски богатых буржуазных или помещичьих групп, выражали свое удовольствие в подобных случаях топаньем ног. Так отражался раскол общества на два враждебных класса в стенах университета.
В связи с окончанием Второго съезда партии в берлинской колонии русских социал-демократов состоялся доклад о съезде одного из тогдашних лидеров партии (имя докладчика запамятовал). Собрание состоялось в какой-то пивной, как это было принято в то время. В самом разгаре доклада нагрянула полиция и закрыла собрание. Нам удалось связаться по телефону с Карлом Либкнехтом, нашим защитником перед прусской полицией. Появился Либкнехт, и начался торг между ним и полицей-президиумом. Я не знаю, что замышляла полиция, но дело кончилось тем, что нас всех переписали и отпустили.
