Читаем Преступление и совесть онлайн бесплатно

Петербург. День 9 февраля 1911 года выдался морозным.

Яркое солнце сулило приближение весны. Но к вечеру усилился ветер и часам к семи, когда наступила темнота, достиг уже силы небывалой. Закрутила сильнейшая метель. Вмиг намело непроходимые сугробы. Улицы столицы Российской империи обезлюдели. Редкий прохожий оказывался во власти стихии. Наутро на окраинах города было найдено немало закоченевших трупов.

С 9 февраля в здании дворянского собрания, неподалеку от Невского проспекта, заседал седьмой съезд объединенного дворянства.

…Не любовь, а ненависть воспламеняла сердца этих дворян. Первые три дня заседания были посвящены вопросам просвещения, но вот уже с 12 февраля обстановка на съезде круто изменилась.

Четыре дня подряд дворяне обсуждали возможность искоренения всяческого революционного духа, всего передового в жизни Российской империи, того, что было достигнуто манифестом 17 октября 1905 года. Прогрессивная общественность того времени назвала это собрание «третьей палатой» — сродни Государственной думе и Государственному совету. Бытовало мнение, что так называемая «третья палата» оказалась самой влиятельной, потому что первый и главный дворянин в России был царь Николай Второй.

Участники этого съезда выступали от имени царя, в его пользу и в пользу империи. Они расправлялись со своими противниками под знаменем православия и так называемой народности.

Титулованное и нетитулованное дворянство в одинаковой мере не имело ни малейшего представления о том, в каких условиях существовали рабочие массы, создававшие материальные ценности для народов России. Не имело оно никакого понятия и о том, до каких пределов доходила безысходная и беспросветная нищета бесправного еврейского населения заштатных местечек. Вряд ли кто знал, например, в каких печальных условиях протекало детство гениального скульптора Мордехая Антокольского. Пресыщенное барство призывало со своей сословной трибуны искоренять любую крамолу, требовало лишить евреев даже самой малой возможности для образования, отнять у них все — даже призрачные — гражданские права.

Но ораторы, выступающие с чудовищными своими требованиями в этом роскошном зале, не всегда были солидарны друг с другом. Часто возникали горячие споры и стычки. Объединяло собравшихся только одно: преданность монархическому образу правления, верность общесословным интересам дворянства, национализм…

К умеренности и обдуманности действий призывали делегатов съезда князь Ухтомский и граф Рейтерн-Нолькен, предложившие вниманию съезда особую резолюцию.

И в то же время выступления депутата Государственной думы Маркова-второго казались просто зловещими.

— Мы, господа, — сказал он, — вместе со всеми государствами мира боремся с социализмом, а социализм — это не что иное, как порождение зловредного иудея Маркса, который награбил миллионы, разбогател. Это именно он напустил на христиан социалистическую заразу.

Не ограничиваясь требованиями лишить евреев прав на образование, государственную службу, умственный труд, торговлю, обработку земли, свободу жительства, он открыто призывал к полному изгнанию евреев, включая тех, кто принял православие, за пределы Российской империи…

На собрание съехались представители разных союзов: «Союза русского народа», «Союза Михаила-архангела», «Союза белого двуглавого орла»…

Члены этих союзов, во главе с вдохновителем еврейских погромов Владимиром Пуришкевичем, участвовали в работе съезда на равных правах с депутатами Государственной думы и членами Государственного совета, что свидетельствовало о полной моральной деградации русской монархии…

Сильный ветер бился о стены университетского здания. Тысячи мелких снежинок вились в неистовом танце вокруг мощных колонн портика. Ветер завывал, словно стая одичавших собак.

Возле университетского подъезда остановились сани, и из-под меховой полости, засыпанной снегом, выбрался пожилой человек. Расплатившись с возницей, он направился к подъезду.

Навстречу ему выбежали два студента, торжественно взяли под руки и провели в вестибюль.

Это был известный специалист по римскому праву — профессор Шабанов. Несколько дней тому назад молодые члены союза «Двуглавый орел» во главе со студентом Голубевым устроили профессору обструкцию — он осмелился высказать нелестное мнение о членах Государственной думы Пуришкевиче и Маркове-втором.

Вскоре подоспела многочисленная группа студентов. Дорогую ношу осторожно подхватили на руки и с возгласами «ура» понесли на второй этаж в аудиторию. Все присутствовавшие там студенты встали, сопровождая аплодисментами появление на кафедре любимого профессора.

Щеки профессора пылали, умные глаза его блестели радостно. Он был приятно возбужден восторженной встречей учеников.

Профессор поправил яркий галстук, провел рукой по мягким длинным волосам и, слегка кашлянув, поднял правую руку — так он делал перед каждой лекцией.

Сразу же наступила тишина.

— Дорогие друзья, слушатели моего университетского курса, — начал он. — То, что произошло здесь несколько дней тому назад, не ново для нашей российской действительности последних лет. Знайте, господа, что в годы моего служения науке в стенах Петербургского университета также находились буйноголовые юноши, которые легко поддавались подстрекательствам грязных людишек с черными мыслями. Все это привело к тому, что одна из самых светлых личностей русской науки — профессор Богоявленский — заболел и вынужден был оставить кафедру. Мне хорошо известно, что этот факт возмутил все научные круги Петербурга. К сожалению, виновники не понесли наказания. Теперь, однако, совсем иные времена. Права, данные нам самим монархом 17 октября 1905 года…

Тут дверь аудитории с грохотом распахнулась и звон разбитого стекла прервал слова профессора. На пороге стоял Владимир Голубев, за ним довольно многочисленная группа его союзников. Их раскрасневшиеся мрачные лица не сулили ничего хорошего.

Студенты, находившиеся в аудитории, сразу же бросились к кафедре, заслоняя собой профессора. Но тут раздался голос Голубева:

— Не волнуйтесь, господа студенты, лучше послушайте, что я вам скажу…

— Не хотим, не желаем ничего слушать! — последовал дружный ответ.

— Не хотите?.. — Голубев мигнул своим дружкам, и один из них, здоровенный светловолосый парень в распахнутой тужурке, шагнул вперед. Он походил на поводыря медведей, такими рисуют их на лубочных картинках. — Анатолий, поговори с ними, — обратился Голубев к молодчику.

Анатолий Шишов, студент юридического факультета, сын члена киевской судебной палаты Леонтия Ивановича Шишова, давно приобрел репутацию одного из главных заводил.

От группы студентов, находившихся в аудитории, отделились два крепких парня и вышли навстречу Шишову. Они схватили его, но тот и не думал сопротивляться.

— Ты что, испугался их? — со смешком бросил Голубев.

Анатолий рванулся, и, возможно, возникла бы потасовка, но тут Голубев, забравшись на кафедру и ловко отстранив профессора Шабанова, провозгласил:

— Братья, братья во Христе! Русские люди, слушайте меня! Не надо кровопролития, сейчас я сообщу вам нечто весьма важное…

Все затихли.

— Уважаемый профессор… гм-гм-гм… — запнулся Голубев.

— Аркадий Степанович, — подсказали ему.

— …Аркадий Степанович Шабанов в своей речи упомянул нашего любимого монарха. Очень радостно, когда упоминают государя императора, являющегося олицетворением всего истинно русского. А знаете ли вы, русские студенты, о том, что подготавливается проект закона о введении земства в нашей стране? И в этом законе снова ставится вопрос об охране прав основного русского населения…

— Закон против малороссов и евреев! — воскликнул студент Ратнер, небольшого роста, близорукий щупленький юноша в пенсне.

— Проект этот защитит русских людей от жидов и хохлов, — перебил его Голубев.

И, несмотря на то, что Голубеву не давали говорить, его мощный голос пробивался сквозь нарастающий шум.

— А вы, господин профессор, в своих лекциях по римскому праву доказываете, что права русских людей вам чужды…

Многоголосый гул прервал Голубева. Больше всех волновался Ратнер. По натуре горячий и вспыльчивый, он всегда в таких случаях готов был ринуться на защиту справедливости. Так и теперь, он, казалось, не замечал налитых кровью глаз Анатолия Шишова. «Правда всегда страдает, но побеждает», — думал в такие минуты Ратнер. И он крикнул твердо и непоколебимо:

— Это вы являетесь врагами русского народа, а не мы!..

Вот этого Шишов уже не мог снести… Да и кто посмел бросить ему такое обвинение? Какой-то жалкий Ратнер, которого он может раздавить как муху! Однажды Шишов заявил на собрании «Двуглавого орла», что, если б он не боялся скомпрометировать своего отца, Ратнера давно б уже на свете не было… И впрямь, что для него этакий цыпленок? Теперь Шишову представлялся подходящий момент расправиться с ним. Но тут раздался голос Шабанова:

— Попробуйте только поднять руку!

Студент быстро застегнул тужурку, косо глянул на профессора.

— Еврейский адвокат… — процедил он сквозь зубы.

Эти слова прозвучали сигналом. Руки поднялись и сплелись. Посыпались удары по головам, по лицам. В таких случаях Голубев отступал в сторону и оттуда подбадривал свое воинство. Так было и на этот раз.

Кто-то побежал сообщить о происходящем ректору. Тот явился немедля и строго закричал еще у дверей:

— Как не стыдно вам, Аркадий Степанович! Известный профессор, а допускаете такое бесчинство! Стыдно перед русской наукой, позор для русского студенчества!

В ответ донеслись возгласы:

— Здесь нет русских студентов — здесь только одни хохлы, ляхи и жиды!

У ректора задергались плечи. Понизив голос, он сказал, что судить об этом может только министр просвещения. Приверженцы Голубева утверждали свое: Киевский университет засорен инородцами.

— Русские деньги для русских студентов! — послышался крик.

Чья-то сильная рука рванула заклеенное окно: морозный воздух рванулся в аудиторию, неся с собой стаю мечущихся снежинок.

— Мне придется вызвать полицию, господа студенты, если не перестанете бунтовать, — заявил ректор и вышел из аудитории.

Очевидно, в стенах университета такое случалось не впервые. Но сегодняшний инцидент непривычно затягивался. По дороге домой кто-то из студентов забежал к зубному врачу Ратнеру и сообщил о волнениях в университете.

Зимний день клонился к вечеру, гася свои яркие краски, синие тени ложились на сверкающий снег. В домах зажигались огни, и только красное величественное здание университета все больше и больше погружалось во мрак.

Неожиданно в вестибюле университета появилась низкорослая полная женщина с перепуганным лицом. Это была мать Якова Ратнера. Проскользнув мимо дежурного, женщина торопливым шагом направилась на розыски своего сына. Сама того не замечая, она беспрерывно повторяла: «Яшенька, Яшенька, сыночек!..»

В коридоре женщина столкнулась с ректором.

— Господин! — обратилась она к ректору.

— Что вам угодно?

— Мой Яков… сын мой Яков Ратнер… Мне сказали…

— Все в порядке, мадам, — студент, сопровождавший ректора, взял женщину за руку. — Ступайте с богом! Здесь храм науки. Как вы сюда попали?

— Боже мой, мне сказали… мой Яков… Опять этот Голубев со своими головорезами!

— Идите спокойно домой, Клара Осиповна. Ничего с Яковом не случилось.

— Как я могу быть спокойна?! Я знаю его характер…

Ректор попросил студента проводить женщину к выходу, но она противилась: материнское сердце чует недоброе… Ей необходимо повидать сына…

— Но сейчас идут лекции, мадам!

— Крик слышен был на улице…

Она так и не ушла, остановилась у входа в надежде увидеть сына. Вскоре на лестнице появился сам Яков.

— Иди домой, мама, тебе здесь нечего делать.

— Отец послал меня сюда…

Она оставалась на улице до тех пор, пока не увидела живым и невредимым своего Якова. Студенты провожали профессора. Воодушевленные и взбудораженные, они усадили его в сани и долго еще бежали по снежным сугробам вслед за отъезжающими санями.

Покинув университет, Анатолий Шишов в весьма приподнятом настроении направился домой. Провожал его сам Голубев. Было видно, что он страшно доволен тем, что произошло в университете. Глава союза, он благодарил своего соратника за поддержку.

— Истинно русским людям, — говорил он, — все теснее становится в родной стране из-за чуждых элементов

— А Шабанов? — спросил Шишов. — Он ведь тоже русский человек?

— Он продажный… — пояснил Голубев товарищу, не зря слывшему в стане «союзников» тупоголовым. Товарищ этот мог проявить себя только тогда, когда требовалась физическая сила.

Прощаясь, богатырски сложенный Шишов в шутку слегка приподнял своего духовного вожака, дружески прижал его к себе, да так, что у того только кости хрустнули.

— Отпусти, медвежьи твои лапы!..

— Не беспокойся, — смеясь проговорил Шишов, — я ведь осторожно! Но, честно говоря, руки мои чешутся, так и хочется ломать, крушить… Ох, я бы этих Ратнеров!.. Вот только полиция!

— Насчет полиции можешь не беспокоиться…

— Это я знаю, да отец-то мой судья, отцу негоже…

Друзья расстались. Анатолий быстро взбежал на второй этаж.

Отворив дверь столовой, он увидел за столом сестру Настю. Два года не приезжала она домой и вообще редко давала о себе знать. Отец с матерью часто между собой шушукались, но о чем именно, Анатолий толком не знал. Вроде бы на курсах что-то неладно…

Увидев сестру, он бросился к ней и крепко поцеловал.

Настя, как и брат, была высокого роста, дородная, с крупными чертами лица, унаследованными от отца. Анатолий был в мать — курносый, а у Насти нос был отцовский, точеный. Но внутреннего сходства между братом и сестрой не было. Настиного добродушия и чистосердечности Анатолий не мог оценить по достоинству.

И на этот раз, уже с первых минут встречи, сказалась разница в характерах. Началось с того, что брат непременно хотел знать, почему Настя ни с того ни с сего посреди учебного года приехала в Киев. Сестра на это ничего не хотела или не могла ответить. Вошедшая в комнату мать вмешалась в разговор:

— Настя будет теперь заниматься на Киевских женских курсах, — сказала она.