Читаем Bad Therapy: Why the Kids Aren't Growing Up онлайн бесплатно
Bad Therapy: Why the Kids Aren't Growing Up
**From the author of *Irreversible Damage* , an investigation into a mental health industry that is harming, not healing, American children** In virtually every way that can be measured, Gen Z's mental health is worse than that of previous generations. Youth suicide rates are climbing, antidepressant prescriptions for children are common, and the proliferation of mental health diagnoses has not helped the staggering number of kids who are lonely, lost, sad and fearful of growing up. What's gone wrong with America's youth? In *Bad Therapy* , bestselling investigative journalist Abigail Shrier argues that the problem isn't the kids--it's the mental health experts. Drawing on hundreds of interviews with child psychologists, parents, teachers, and young people, Shrier explores the ways the mental health industry has transformed the way we teach, treat, discipline, and even talk to our kids. She reveals that most of the therapeutic...
Наука, Образование / Психология и психотерапия
Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".
Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.
Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.
Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig
ЭбигейлШрайер«Плохая терапия. Почему дети не взрослеют»
Оглавление
Введение: Мы просто хотели счастливых детей
Этим летом ваш сын вернулся домой из лагеря с ночевкой с болью в животе. Когда боль быстро не утихла, я отвезла его в детскую клинику неотложной помощи, где врач исключил аппендицит. "Скорее всего, это просто обезвоживание", - вынес вердикт врач. Но прежде чем доктор разрешил нам отправиться домой, он попросил нас подождать медсестру, у которой было несколько вопросов.
Вошел крупный мужчина в черной униформе с планшетом. "Не могли бы вы оставить нас наедине, чтобы я мог провести обследование нашего психического здоровья?" - сказал он. Через некоторое время я поняла, что уединиться с моим сыном мужчина хотел от меня.
Я попросил показать мне его анкету, которая, как оказалось, была выпущена Национальным институтом психического здоровья, федеральным правительственным агентством. Вот полный, неотредактированный список вопросов, которые медсестра планировала задать моему двенадцатилетнему ребенку наедине:
1. За последние несколько недель вы жалели, что не умерли?
2. За последние несколько недель вы чувствовали, что вам или вашей семье было бы лучше, если бы вы умерли?
3. За последнюю неделю у вас были мысли о самоубийстве?
4. Пытались ли вы когда-нибудь покончить с собой? Если да, то как? Когда?
5. Посещают ли вас сейчас мысли о самоубийстве? Если да, опишите, пожалуйста.
Когда медбрат попросил меня выйти из палаты, он не отступал от сценария. Он следовал буквальному сценарию. Сценарий для медперсонала" предписывает медсестрам сообщать родителям: "Мы задаем эти вопросы наедине, поэтому я попрошу вас выйти из палаты на несколько минут. Если у нас возникнут опасения по поводу безопасности вашего ребенка, мы сообщим вам об этом"
Когда я везла сына домой из клиники, меня преследовала следующая мысль: А что, если бы я была чуть более доверчивой? Дети часто пытаются угодить взрослым, давая те ответы, которые, как им кажется, хотят получить взрослые. Что, если бы мой сын, оказавшись в комнате наедине с этим крупным мужчиной, сказал бы ему "да", как казалось, на вопросы? Разве персонал не позволил бы мне забрать сына домой?
А ребенок, которого посещают мрачные мысли? Действительно ли это лучший способ помочь ему? Разлучить его с родителями и задавать ему все новые и новые вопросы о самоубийстве?
Я не записала сына на терапию. Я не отвела его на нейропсихологическое обследование. Я отвела его к педиатру из-за боли в животе. Не было никаких признаков, никаких причин даже подозревать, что мой сын страдает каким-либо психическим заболеванием. И медсестра не стала ждать. Он знал, что ему это не нужно.
Мы, родители, стали настолько неистовыми, сверхбдительными и погранично навязчивыми в вопросах психического здоровья наших детей, что регулярно позволяем всевозможным экспертам по психическому здоровью выдворить нас из комнаты ("Мы вам сообщим"). Мы десятилетиями полагались на них, чтобы они рассказали нам, как вырастить хорошо адаптированных детей. Возможно, мы компенсировали тот факт, что наши собственные родители считали наоборот: что психологи - это последние люди, с которыми стоит советоваться о том, как вырастить нормальных детей.
-
Когда мы были маленькими, нас с братом шлепали. С нашими чувствами редко советовались, когда принимались важные решения, касающиеся нашей жизни, - где мы будем учиться, приходить ли в синагогу на большие праздники, какая одежда соответствует месту и случаю. Если нам не нравилась еда, поданная на ужин, нам не предлагали альтернативного меню. Если нам не хватало какого-то критического права на самовыражение - какого-то важного исследования подавленной идентичности, - это никогда не приходило в голову никому из нас. Прошли годы, прежде чем кто-то из моего поколения стал бы считать эти совершенно обычные признаки детства восьмидесятых векторами эмоциональной травмы.
Но когда миллионы женщин и мужчин моего возраста вступили во взрослую жизнь, мы приступили к терапии. Мы исследовали свое детство и научились видеть в своих родителях эмоционально заторможенных людей. Эмоционально заторможенные родители слишком многого ожидали, слишком мало слушали и не смогли обнаружить скрытую боль своих детей. Эмоционально заторможенные родители наносили эмоциональные травмы.
Мы никогда не сомневались, что хотим иметь собственных детей. Мы поклялись, что наше воспитание детей будет отражать большую психологическую осведомленность. Мы решили лучше слушать, больше расспрашивать, следить за настроением детей, учитывать их мнение при принятии семейных решений и, по возможности, предвосхищать их беды. Мы будем дорожить нашими отношениями с детьми. Разрушим барьер авторитета, воздвигнутый прошлыми поколениями между родителями и детьми, и вместо этого будем видеть в наших детях товарищей по команде, подопечных, приятелей.
Больше всего на свете мы хотели вырастить "счастливых детей". За помощью мы обратились к экспертам в области велнеса . Мы поглощали их бестселлеры о воспитании детей, которые определяли методы, с помощью которых мы будем воспитывать, исправлять и даже разговаривать с нашими собственными детьми.
Под руководством этих экспертов мы приняли терапевтический подход к воспитанию детей. Мы научились объяснять детям причины каждого правила и просьбы. Мы никогда, никогда не шлепали. Мы довели до совершенства "тайм-аут" и тщательно объясняли причины любого наказания (которое мы затем переименовывали в "последствие", чтобы избавиться от чувства стыда и почувствовать себя менее авторитарными). Успешное воспитание стало функцией с единственным коэффициентом: счастье наших детей в каждый момент времени. Идеальное детство подразумевало отсутствие боли, дискомфорта, драк, неудач - и абсолютно никакого намека на "травму".
Но чем тщательнее мы отслеживали чувства наших детей, тем сложнее нам было пережить их сиюминутное недовольство. Чем внимательнее мы изучали наших детей, тем более вопиющими становились их отклонения от бесконечного множества показателей - академических, речевых, социальных и эмоциональных. Каждое из них теперь казалось катастрофой.
Мы поспешили вернуть наших детей к специалистам по психическому здоровью, которые руководили нашим воспитанием, - на этот раз для тестирования, диагностики, консультирования и медикаментозного лечения. Нам нужно было, чтобы наши дети и все вокруг знали: наши дети не были застенчивыми, у них было "социальное тревожное расстройство" или "социальная фобия". Они не были плохо себя вели, у них было "оппозиционно-девиантное расстройство". Они не были неусидчивыми учениками, у них был "СДВГ". Это была не наша вина, и не их. Мы бы побороли и окончательно искоренили стигму, окружающую эти диагнозы. Число наших детей, получивших эти диагнозы, резко возросло.
Во время написания моей последней книги "Необратимый ущерб" и в течение нескольких лет после ее публикации я беседовал с сотнями американских родителей. И за это время я остро осознал, как много терапии дети получают от настоящих психотерапевтов и их доверенных лиц в школах. Насколько полностью родители полагались на терапевтов и терапевтические методы , чтобы исправить своих детей. И как экспертные диагнозы часто изменяли представления детей о самих себе.
Школы, особенно школы, ухватились за возможность применить терапевтический подход к образованию и объявили себя нашими "партнерами" в воспитании детей. Увеличился штат школьных психиатрических служб: больше психологов, больше консультантов, больше социальных работников. Новый режим должен был диагностировать и приспосабливать, а не наказывать или поощрять. Он приучал детей к рутинным привычкам отслеживать свои плохие чувства и делиться ими. Он обучал учителей понимать "травму" как корень плохого поведения и академической неуспеваемости учеников.
Эти усилия не были направлены на то, чтобы вырастить самых успешных молодых людей. Но миллионы из нас купились на них, веря, что они вырастят самых счастливых и хорошо адаптированных детей. Вместо этого, благодаря беспрецедентной помощи экспертов в области психического здоровья, мы вырастили самое одинокое, тревожное, депрессивное, пессимистичное, беспомощное и боязливое поколение за всю историю человечества. Почему?
Как первое поколение, которое воспитывало детей без шлепков, породило первое поколение, которое заявило, что никогда не хотело иметь собственных детей? Как дети, воспитанные так мягко, пришли к убеждению, что пережили изнурительную детскую травму? Как дети, получившие гораздо больше психотерапии, чем любое предыдущее поколение, погрузились в бездонный колодец отчаяния?
Источник их проблем не сводится к Instagram или Snapchat. Начальники и учителя сообщают - и молодые люди с этим согласны, - что представители подрастающего поколения совершенно не готовы к выполнению базовых задач, которые мы ожидаем от всех взрослых: попросить прибавку к зарплате; явиться на работу в период национальных политических разногласий; вообще явиться на работу; выполнить взятые на себя обязательства, не требуя длительных перерывов для поддержания "психического здоровья".
Не редкость, когда мальчики шестнадцати-семнадцати лет откладывают получение водительских прав, мотивируя это тем, что водить машину "страшно". Или когда выпускники колледжа приглашают маму на празднование своего двадцать первого дня рождения. Они с опаской относятся к рискам и свободам, которые являются практически синонимом взросления.
Эти дети одиноки. Они погружаются в эмоциональную боль по причинам, которые даже для их родителей кажутся немного загадочными. Родители ищут ответы у специалистов по психическому здоровью, и когда нашим детям неизбежно ставят диагноз, они хватаются за него с гордостью и облегчением: целая жизнь, сведенная к одной точке.
Ни одна отрасль не отказывается от перспективы экспоненциального роста, и специалисты по психическому здоровью - не исключение. Погружая обычных детей с обычными проблемами в бесконечный конвейер, индустрия психического здоровья производит пациентов быстрее, чем может их вылечить.
Эти вмешательства в психическое здоровье наших детей в значительной степени обернулись неудачей. Переосмыслив личностные различия как кьяроскуро дисфункции, эксперты по психическому здоровью приучили детей считать себя неполноценными. Эксперты исходят из того, что каждый человек нуждается в терапии и что каждый хотя бы немного "сломан".
Они говорят о "стойкости", но на самом деле подразумевают "принятие своей травмы". Они мечтают о "дестигматизации психических заболеваний" и рассыпают диагностические ярлыки, как пыль. Они говорят о "здоровом образе жизни", но при этом руководят самым нездоровым поколением в новейшей истории.
Обладая харизмой культовых лидеров, специалисты по терапии убедили миллионы родителей видеть в своих детях проблемы. Они привили родителям самосознание и лихорадочную неуверенность в себе. Они заставили учителей следовать терапевтическому порядку обучения, что означало отношение к каждому ребенку как к эмоционально поврежденному. Они подталкивали педиатров к тому, чтобы спрашивать у восьмилетних детей, у которых не болел живот, не считают ли они, что их родителям будет лучше без них. Перед лицом непримиримой самоуверенности экспертов школы стремились, педиатры - охотно, а родители - не сопротивлялись.
Может быть, пришло время оказать небольшое сопротивление?
Часть
I
.
Целители могут навредить
Глава 1
. Ятрогенез
В 2006 году я собрала все свои вещи и переехала из Вашингтона в Лос-Анджелес, чтобы быть ближе к своему тогдашнему парню. В Калифорнии я побывала лишь однажды, несколькими месяцами ранее, когда прилетела познакомиться с его родителями. Кроме моего парня и его семьи, все люди, которые могли бы опознать мое тело в случае безвременной кончины, жили на Восточном побережье.
Тогда мне было двадцать восемь, и я недавно окончил юридический факультет, столкнувшись с неприятным фактом, что стал адвокатом. Мне было неспокойно. У моего парня был бизнес в Лос-Анджелесе. Если я хотела, чтобы у нас с ним все сложилось, мне нужно было переехать.
Но я также знала, что вполне возможно, что в этой новой жизни - его жизни - я сойду с ума. Моя лучшая подруга, Ванесса, жила в Вашингтоне. Нас обеих взяли на работу в юридические фирмы, что означало долгие часы работы и невозможную разницу во времени, если говорить о звонках. Мне нужен был кто-то, кто выслушивал бы мои тревоги и опасения по поводу моего графика. Мне нужна была запасная Ванесса, , доступная каждый четверг в шесть вечера. И впервые в жизни я могла себе это позволить. Я наняла психотерапевта.
Каждую неделю, в течение "пятидесятиминутного часа", мой терапевт уделяла мне все свое внимание. Если я надоедал ей своими повторениями, она никогда не жаловалась. Она была профессионалом. Она никогда не заставляла меня чувствовать себя поглощенным собой, даже когда я был таким. Она позволяла мне выговориться. Она позволяла мне плакать. Я часто покидала ее кабинет с ощущением, что какой-то гноящийся осколок межличностного взаимодействия был вытащен на поверхность и вырван.
