Читаем Ворон онлайн бесплатно

Дорогой читатель!

Я — поставщик кофе и живу на канале Лаурирграхт в доме 37. Я никогда не хотел продавать кофе, но так порядилась жизнь.

Я родом из страны, которая раньше называлась Персией, — страны древних царей, золота, ковров-самолетов, писаных красавиц и Заратустры.

У себя на родине я мечтал стать писателем, но в Нидерландах одним пером на хлеб с маслом не заработаешь. Поэтому я занялся продажей кофе. Если я не уезжаю к клиентам, то продаю кофе в своем маленьком магазинчике, над которым находится моя квартира.

По вечерам после работы я пишу. Моей жене это не по душе, потому что тогда я всю ночь провожу в комнате на чердаке.

Признаюсь, именно я написал книгу, которую Вы сейчас держите в руках, однако мое имя вымышленное. Таким образом я пытаюсь не смешивать поставщика кофе и писателя.

Я сам выбрал это имя, и потому у меня не получается отделять в своих произведениях правду от вымысла.

Иногда, когда я описываю тот или иной случай, я сомневаюсь, произошел ли он на самом деле, но, к моему удивлению, моя версия получается более правдоподобной, чем реальные события.

Возможно, причина кроется в том, что я покинул родину, спасаясь от преследования. Тот, кому путь домой заказан, начинает постоянно фантазировать.

Опираясь на эту истину, я начал писать эту книгу.

Я хочу поведать Вам, что произошло со мной и как я оказался в доме 37 на канале Лаурирграхт.

А пока я вынужден с Вами ненадолго проститься: мне нужно на кофейную биржу. Вскоре я приглашу Вас приступить к чтению.

У меня был необыкновенный отец, он был плотником.

Он едва умел читать, но в его рабочей сумке всегда была одна и та же книга.

Вообще-то, мой отец был художником, но никто в округе не знал этого слова. Вечерами он рисовал простым карандашом на больших листах бумаги. В основном портреты известных исторических личностей, великих поэтов, писателей и царей. Эти портреты он вешал в нашем доме. Моя мать, мои сестры и я были единственными, кто видел, как он рисовал, но мы никогда не говорили об этом. Мы также не обсуждали двери, шкафы и окна, которые он делал в мастерской. Он просто был нашим отцом, который плотничал и рисовал.

Однажды вечером один его рисунок поразил меня. Он нарисовал портрет шаха, и казалось, будто тот разговаривает. Мне так понравился этот рисунок, что я взял его с собой в школу, чтобы показать учителю рисования. Месяцем позже этот портрет был напечатан в небольшой местной газете рядом с фотографией моего отца.

Это стало вершиной его карьеры в качестве художника.

Мой дорогой отец запретил мне навещать его в мастерской: «Я не хочу, чтобы ты полюбил запах дерева и стал плотником».

Я не столько хотел попасть к отцу, сколько к старому ткачу, который работал в соседней мастерской. У ткача был маленький радиоприемник. Я присаживался рядом. Пока он ткал, я подавал ему разноцветную шерсть и слушал радио.

В нашем краю у всех мужчин были обычные профессии: плотник, бакалейщик, каменщик, пекарь, ткач и парикмахер. Мой отец говорил: «Может, все здесь и занимаются физическим трудом, но отец твоего деда был великим поэтом. Ты тоже должен попытаться стать таким».

Он повесил черно-белый портрет прадедушки над моей кроватью и тихо напевал нам его стихи вместо колыбельных.

Мой отец сделал так, что дух моего прадеда, словно лампада в нише, освещал наш старый дом.

Позднее, лет в пятнадцать, я захотел стать таким же персидским литератором, как и тот человек, портрет которого висел над моей кроватью. Но чем старше я становился и чем больше читал, тем меньше оставалось во мне желания, потому что я начал серьезно сомневаться в том, что смогу создать нечто, достойное чтения.

Меня зовет жена, я должен остановиться. Конец истории я дорасскажу завтра вечером, после того как закрою магазин.

Наш город был маленьким, но у нас была большая библиотека, где хранились сотни произведений великих персидских авторов. Ряды старинных книг с коричневыми, черными и темно-зелеными обложками; Хафиз Ширази, Саади, Руми, Омар Хайям, Аттар, Фирдоуси и многие другие прославленные имена, которые повлияли на персидский язык и литературу.

Без этих классиков я чувствую себя рыбой, лишенной знакомого пруда.

Иногда на бирже я ловлю себя на том, что декламирую персидские стихи, словно в трансе. И тогда голландские поставщики кофе, толкая друг друга в бок, говорят: «Смотри, иранец опять читает свой Коран».

Один мой дядя жил в Тегеране, в то время он был молод и работал в киноиндустрии. Никто из нашего городка ни разу не был в кино, но дядя Джалель работал в кинотеатре, который открыл какой-то американец.

Однажды вечером Джалель застал меня в городской библиотеке.

— Не двигайся, стой, как стоишь, между шкафами, — сказал он и сделал несколько снимков. — Расскажи, о чем ты задумался?

Я обнял и поцеловал его. По дороге домой я поделился с ним тем грузом, что лежал у меня на сердце:

— Когда я смотрю на все эти книги, я теряю уверенность в себе. Великие классики уже обо всем написали и не оставили никакого пространства для меня. Что бы я ни создал, я всегда буду оставаться в их тени.

Дядя Джалель умел наслаждаться жизнью, он сказал мне:

— Ох парень, тебе не обязательно становиться писателем; в жизни есть много других вещей.

— Я не хочу ничего другого, — ответил я.

— Тогда я кое-чему тебя научу, — тихо сказал он. — Послушай, я прочитал почти всех персидских классиков. Все великие мастера прошлого уверяют, что Бог, создавая человека, оставил в нем некую часть себя. Он дал человеку одно из своих самых сильных качеств — силу воображения. Это — тайна, и доступна она только людям с чистым сердцем. Итак, молодой человек, вообрази себе что-нибудь и осуществи это. Бог сделал то же самое. Он представил себе человека и создал человека. Он представил себе солнце и создал солнце. В этом и заключается секрет.

— Что же мне вообразить? — спросил я.

— Представь, что ты открыл первый экземпляр своей первой книги и от радости прижимаешь его к лицу, вдыхаешь запах страниц. Понимаешь, о чем я?

— Да, то есть нет, не совсем.

— Например, пророк Мухаммед. Он был неграмотен, но он представил себе великую книгу. Он сам не мог ее написать, но, останавливая людей на улице, рассказывал о ней, он рассказывал о своей книге. Так он создал великую книгу, не написав своей рукой ни единого слова. Это сделали за него другие.

Я засмеялся:

— Дядя, о чем вы говорите?

— Это помогает и в любви, только не рассказывай об этом своему отцу. Я люблю красивых женщин и могу заполучить любую, какую пожелаю.

— Дядя, не следует говорить о таких вещах.

— Слушай, — сказал он серьезно, — ты должен придумать, как и где ты хочешь с ними встретиться. Все должно сначала произойти здесь. — Он постучал пальцем по моей голове.

Когда мы почти пришли домой, он прошептал:

— Не забудь: в твоей голове.

Лейла была самой красивой девушкой на нашей улице. Я думал о ней постоянно.

Наша местность славилась сочным лилово-красным виноградом, который женщины собирали осенью. Дома они делали из него сироп и всевозможные напитки.

В городе наступило время сбора лилово-красного винограда, а я был влюблен в Лейлу. Она принимала мои ухаживания, но побыть вместе нам почти никогда не удавалось. Выходя на улицу, женщины надевали чадру и не показывали себя чужим мужчинам. Мы часто встречались у входа в мечеть, рядом с моим домом. Оттуда мы шли друг за дружкой через длинный темный коридор в молельный зал. Лейла шла в нескольких метрах впереди меня, и я старался не терять ее из виду.

Однажды, когда в коридоре никого не было, она дала мне яблоко. Я не знал, как мне поступить, и понюхал его. Лейла улыбнулась и вошла в молельный зал.

По четвергам у нас на родине принято посещать кладбища. Прибрав на могилах, люди раскладывают коврики и садятся пить чай с финиками рядом с усопшими. Вечер четверга был любимым временем молодежи. Тогда можно было незаметно встретиться в толпе.

Однажды вечером Лейла и я покинули могилы своих родственников, она пошла впереди, а я последовал за ней. Наши руки случайно соприкоснулись. Я не знал, куда она хочет пойти, может, у нее не было особой цели. Мы, довольные, бродили по кладбищу, пока не дошли до маленького храма Святого Салеха, куда могли войти только женщины. Лейла сняла перед входом обувь, вошла внутрь и исчезла за занавеской. Я слегка сдвинул ее в сторону. Лейла стояла и делала вид, будто не догадывается, что я тайком за ней наблюдаю. Она положила свою черную чадру на пол и развязала платок. Тогда я впервые увидел ее волосы, ее золотую цепочку, ее серьги и ее темно-зеленую рубашку.

Мне захотелось взять ее за руку, когда она вышла на улицу. Но из уважения к похороненному там святому я не стал этого делать.

Я последовал совету дяди Джалеля и представил, как Лейла помыла ступни, подобрала подол юбки и вступила в большой чан с виноградом.

Теперь я должен был действовать.

Негоже красться по крышам, словно вор, но тайна, которую открыл мне дядя, поборола родительское воспитание. Я поставил на кон честь моего отца и пробрался по лестнице на крышу мечети.

В тени дерева, рядом с собранным виноградом стоял большой чан. Я лежал на крыше и выжидал. На веранде ненадолго появилась мать Лейлы. Я продолжал ждать. Во двор вышла ее старшая сестра и бросила в чан виноград. Ворон приземлился рядом и начал клевать ягоды.

— Проваливай, — раздался девичий голос, и в птицу полетел тапок.

Это была Лейла! Неужели моя фантазия превратится в реальность? Я задержал дыхание. Она спустилась по ступеням веранды и направилась к чану. Помыв ступни, она обеими руками подобрала подол юбки и вступила, будто танцовщица, в чан.

В тот же момент на крыше мечети появился муэдзин и начал читать азан, призывая всех к молитве. Он провозгласил начало священного месяца Рамадан. В это свято чтимое время ангелы спускаются к земле, чтобы наблюдать за людьми, а Бог на седьмом небе садится у окна, чтобы полюбоваться на свое творение.

Бог следил за мной, он видел Лейлу. Я закрыл глаза.

Одна восточная мудрость гласит: когда Бог закрывает перед тобой одну дверь, он где-то открывает для тебя другую.

Это был месяц поста, и муэдзины будили людей рано, чтобы те успели поесть до восхода солнца.

Тогда запах еды наполнял весь дом, чай был готов, мой отец декламировал священные строфы, было слышно, как гремят на кухне кастрюли, и петухи кукарекают на крышах.

В середине Рамадана у нашего муэдзина умерла мама, и ему пришлось уехать в свою деревню. Привратник мечети искал кого-то, кто мог бы подменить муэдзина. Я предложил свою кандидатуру.

— Прекрасно, ты пойдешь на крышу и окажешься ближе к Богу. Он увидит тебя и вознаградит.

Всю ночь я не смыкал глаз от волнения. Я боялся, что просплю и что солнце уже взойдет высоко над городом, когда я проснусь.

Когда момент настал, я взобрался по лестнице, повернулся в сторону спальни Лейлы и прокричал:

Как только я прокричал «Hajje allai salat», в комнате Лейлы зажегся свет, и ее тень упала на штору. Отодвинув в сторону занавеску, она — сонная и в пижаме — осталась стоять у окна. Недолго. Она не смотрела на меня, потому что это было запрещено во время Рамадана, Бог за ней наблюдал. Поэтому она вновь забралась в постель и выставила из-под одеяла свои великолепные ноги.

— Зачем ты так громко кричишь, мой мальчик, ты напугаешь ангелов, — заметил папа на вторую ночь.

Утренний ритуал повторялся вновь и вновь, пока однажды, когда до конца Рамадана оставалось всего несколько ночей, свет в комнате Лейлы больше не зажегся. Как бы я громко ни кричал, занавеска в ее комнате не двигалась.

Лейла больше не показывалась. Ни на нашей улице, ни в мечети.

В то время меня всецело занимала тема Бога. Я все больше сомневался в его существовании. И вот когда я почти утратил надежду когда-нибудь вновь увидеть Лейлу, я бросил ему вызов. Я написал в своем дневнике: «Бог! Если ты существуешь, тебе известно, как я скучаю по Лейле. У меня одно простое желание. Я хочу увидеть Лейлу. Сегодня воскресенье, без десяти час пополудни. Ровно в час я пройду мимо дома Лейлы. Бог, пусть в час дня она подойдет к двери. Если она подойдет, ты существуешь. Если она не покажется, то тебя нет».

Я переоделся, надел свои новые башмаки, причесался и пошел к дому Лейлы. До часу дня оставалось три минуты, две минуты, одна минута, пробил час дня, прошла еще минута, две, три, четыре, пять, шесть, семь. Лейла не вышла.

Бог исчез из моей жизни. Если я хотел заполучить Лейлу, я должен был полагаться только на собственные силы. Я постучал в дверь ее дома, ответа не последовало. Я постучал сильнее и услышал шаги. Дверь открыл отец Лейлы. Он сердито посмотрел на меня и спросил:

— Что тебе надо?

— Лейлу! — ответил я.

Я думал, он меня ударит. Но он этого не сделал. Захлопнул дверь перед моим носом. Я вернулся домой. И написал рассказ «Муэдзин».

Я хотел, чтобы моя печаль, моя история, так же как рисунок моего отца, оказалась на страницах местной газеты. Через две недели мой рассказ напечатали — он занимал всего четыре страницы в районной газетенке, она была небольшого формата и публиковала официальные объявления городской администрации.

За издание этой газеты отвечал старик, у него были очки и седые длинные усы. Он сидел в маленьком кабинете за старой печатной машинкой «Олимпия». Я поприветствовал его и чуть неловко замер перед его письменным столом.

— Что я могу для тебя сделать, молодой человек?

— У меня рассказ.

Я вытащил его из внутреннего кармана куртки.

— Рассказ таким ранним утром, в этом должна быть острая необходимость, — заметил он.

Он начал читать. Прочтя последнюю строчку, он снял очки и сказал:

— Я сорок лет сижу здесь и выполняю эту скучную работу, публикую некрологи, объявления об аренде, решения судов о наследстве, не говоря уже о поздравлениях этого пройдохи — бургомистра — по поводу повышения зарплат. И вот передо мной лежит рассказ. Однако, молодой человек, мои читатели не привыкли к подобному. Если я не ошибаюсь, ты — сын плотника, художника. Ты не думаешь, что поставишь отца в неловкое положение?

— Вам же не обязательно ставить под этим рассказом мое имя.

— Это правда, у тебя есть псевдоним? — спросил он.

— Нет, то есть да, вы можете поставить под рассказом имя Ашна.

— Неплохо. Я посмотрю, что смогу для тебя сделать, но ничего не обещаю.

Слово «ашна» означало известный.

Неделю спустя в нашей газете под псевдонимом появился рассказ «Муэдзин». Так был опубликован мой первый рассказ на персидском языке.

В Амстердаме мрачный серый день и идет дождь. Я закрыл дверь магазина, из-за этого запотели окна.

В последнее время я часто ездил в командировки и потому не мог писать. А когда я не пишу, то неважно себя чувствую.