Читаем О войне города Парижа с норманнами онлайн бесплатно

Данный перевод на русский язык основывается на переводе с латыни на французский язык, выполненном бретонским архивистом и латинистом Анри Ваке, 1887-1958 гг. (Le siege de Paris par les Normands, edité et traduit par Henri Waquet, Paris, Societé d’edition “Les belles lettres”, 1942), который можно считать каноническим. Но при этом велась постоянная сверка с Большим латинско-русским словарем, призванная обеспечить как можно более буквальное понимание, в особенности тех частей исходного текста, которые имеют прямую историческую ценность. Неизбежным следствием этой сознательной установки стала некоторая корявость стиля: точность воспроизведения лексики, а порой и грамматических оборотов Аббона была поставлена выше гладкости изложения и легкости восприятия на русском языке.

Впрочем, эти стилистические странности, с современной точки зрения, позволяют в какой-то степени ощутить ментальность того времени.

То есть «поэма» Аббона рассматривалась как исторический памятник прежде всего, не как литературное произведение. Хотя французский текст Анри Ваке позволяет и литературную обработку.

Возникает вопрос: почему бы в таком случае не выполнить полностью самостоятельный перевод с латыни на русский? Причина не только в недостаточной компетентности переводчика в латинском языке. Оригинал сам по себе специфичен и сложен для прямого перевода с должным качеством, что продемонстрировала попытка, предпринятая М. М. Стасюлевичем в 1860 г., о которой будет упомянуто ниже.

Произведение Аббона – не стандартные средневековые анналы из коротких, простых погодных записей. Это и не «Записки о галльской войне» Гая Юлия Цезаря, написанные лапидарным языком на классической латыни. «Парижская война» Аббона – своеобразный школярский поэтический опус, призванный продемонстрировать старшим коллегам ученость и схоластическую зрелость молодого дьякона в типичном раннесредневековом монастырском стиле. Несомненно, историческое содержание интересовало Аббона, но воспринималось им как придаток к главному – форме, то есть доказательству знания «ученой» латыни, стихосложения, престижных авторов. Как следствие, его язык искусственно усложнен и затемнен. «Обычные» слова он заменяет редкими синонимами, иногда греческими, обильно применяет аллюзии на античную мифологию (вместо простого «поджечь» - «принести в жертву огненному Вулкану»), реминисценции и прямые цитаты из древнеримских поэтов, в первую очередь Вергилия. Стандартная латинская грамматика, а иногда и словообразование искажаются, чтобы подогнать их под заданный стихотворный размер. При этом учёность Аббона, начинающего низко статусного клирика IX века, весьма относительна. Подражания Вергилию перемежаются с нетипичными для классической латыни словесными формами, порой вставляются прямо нелатинские слова. Их немного, но они значимы для понимания текста (например, названия кораблей, оружия или осадных устройств).

В общем, у Аббона много мест, нуждающихся не просто в переводе, но в расшифровке и толковании. Даже обычное латинское слово может оказаться ловушкой, поскольку смысл, вкладываемый в него франкской монастырской средой IX века, может сильно отличаться от такового во времена Августа.

Поэтому для достоверного перевода «Парижской войны» Аббона мало быть латинистом высокого уровня (что в наше время редкость сама по себе), необходимо быть знатоком именно раннесредневековой западноевропейской церковной литературы и анналистики, в первую очередь каролингской. Надо также хорошо представлять себе ментальность, образ жизни, географию (включая конкретное устройство тогдашнего города Парижа и его окрестностей), военное дело (включая осадную технику) западно-франкского государства, а также и атаковавших его норманнов.

Автор предлагаемой попытки русского перевода точно не является носителем всего комплекса упомянутых знаний. Именно поэтому использование, как опоры, образцового французского перевода Анри Ваке имеет незаменимую ценность. Наивно было бы состязаться с Ваке в эрудиции, тем более что он сам опирался на труды нескольких поколений предшественников, чьи профессиональные знания и навыки уже вряд ли найдешь в наше прагматичное время. Работа Ваке является итогом многих переводов, исследований и споров, в ней содержатся наиболее вероятные и правдоподобные толкования всех темных и неоднозначных мест «Парижской войны».

Эти сложности иллюстрирует фрагмент, впервые переведенный на русский язык М.М. Стасюлевичем и включенный в его хрестоматию «История Средних веков» (т. 2, 1864). Он делал именно литературный перевод с латыни, ориентированный на гимназистов, хотя также сверялся с французским переводом из издания 1824 г. под ред. М. Гизо (это устаревшее издание вместе с латинским оригиналом можно найти в Интернете по адресу http://remacle.org/bloodwolf/historiens/abbon/paris.htm). Перевод Стасюлевича лёгок и увлекателен для чтения, однако сравнение с исходным латинским текстом и комментированным французским переводом Ваке обнаруживает множество серьезных искажений и прямых ошибок. Они присутствуют, хотя в меньшей степени, и в издании Гизо 1824 г.

Наглядный пример ошибки, полтора века вводившей в замешательство русскоязычных читателей – перевод состава того варева, которое защитники Парижа выливали на датчан, как «масло, перемешанное с воском и горохом». Многие после этого пытались найти рациональное объяснение гороху в составе данного препарата, но в действительности фраза “oleum ceramque picemque” переводится как «маслом, и воском, и смолой». То есть Стасюлевич перепутал латинское pix (смола) с греко-латинским pisum (горох), несмотря на смысловую несообразность такой подмены.

В заключение, немного об Анри Ваке и дате его перевода – 1942 г. Нет, Ваке не был коллаборационистом. Напротив, после захвата немцами Бретани он оказался в тюрьме – сначала на три недели в апреле-мае 1941 г., затем в июле 1941 г. был осужден на 10 лет. Не за участие в движении сопротивления, но всего лишь за довоенные нелицеприятные высказывания о бретонском националистическом «автономизме», тем более весомые, что Ваке был не только хранителем архива департамента Финистер, но и признанным знатоком бретонской археологии (включая захоронения норманнов). После прихода немцев эти вечно-обиженные чудаки нежданно-негаданно были сделаны начальниками муниципалитетов и полицейских управлений. И принялись мелочно мстить тем, кто без должного почтения относился к мифологизации «уникальной и древнейшей нации» (в данном случае, кельтской). Однако дела на фронте стали поворачиваться не так, как хотелось Гитлеру, и руководство Рейха решило, что преждевременно отталкивать главную французскую нацию чрезмерным заигрыванием с маргиналами на окраинах. Поэтому в апреле 1942 г. Ваке оказался на свободе, 55-летним безработным и с условием покинуть Бретань. Неожиданно пришло предложение от парижского издательства выполнить «окончательный» комментированный перевод «Парижской войны» Аббона. Этот интерес объясним спецификой момента – обращение к данному автору позволяло подчеркнуть «арийские начала» французов (ведь франки – германский народ) и их давнее взаимодействие с другими «арийскими нациями» (норманнами, в частности). Ваке обладал всеми компетенциями, необходимыми для требуемой непростой работы; возможно, сказалось и некое сочувствие к коллеге, невинно пострадавшему от «малых националистов».

И так Ваке оказался в Париже, на несколько месяцев обеспеченный средствами к существованию и свободным доступом ко всем необходимым рукописям и библиотечным фондам, мало кого интересовавшим в разгар мировой войны. Видимо, работа позволяла ему отвлечься от окружающего, и уродливые обстоятельства породили позитивный результат: тёмный раннесредневековый текст, отягощенный множеством последующих противоречивых комментариев, получил наконец оптимальное толкование. Поэтому вспомним с уважением французского знатока, внесшего скромный, но необходимый вклад в историческую науку.

При расхождениях в именах и географических наименованиях между латинским и французским вариантами предпочтение иногда отдавалось латинскому, с соответствующим пояснением в Примечаниях (например, в оригинале Danaum, во французском переводе les Grecs, в русском «данайцы»). Слова, отсутствующие в тексте, но необходимые по смыслу (и иногда указанные в глоссах, т.е. средневековых комментариях на полях) поставлены в квадратные скобки. Названия главок – по пометкам на полях латинской рукописи.

Введение и основные примечания принадлежат Анри Ваке. Пояснения русского переводчика снабжены указанием Прим. пер.

Осада, которой город Париж подвергся со стороны «великой датской армии» в 885-886 гг., представляет собой одно из решающих событий каролингской эпохи. Не только мы придерживаемся такого мнения по истечении более десяти веков, современники тоже в полной мере отдавали себе отчет в важности происходившей борьбы. С самого начала архиепископ Реймса Фульк писал императору Карлу Толстому, что если бы Париж, глава и ключ к королевствам Нейстрия и Бургундия, попал в руки врагов, это было бы событием для всей империи[1]. Победоносное сопротивление города, к которому были прикованы все глаза, привело в замешательство датчан. По правде сказать, они не отказались от своих набегов после этого сражения; всё же они осознали, что их продолжение не приносит им больше побед. Итак, чтобы ознакомиться с этим значительным событием, нам повезло обладать специально посвященным ему текстом. Это поэма, сочиненная монахом Аббоном из Сен-Жермен-де-Пре, который присутствовал во время осады.

Аббон[2] был не парижанином, но нейстрийцем, иначе говоря, уроженцем области между Сеной и Луарой. Мы знаем о его жизни очень мало[3]. Он должен был быть еще очень молодым в 885-886 гг. Действительно, если полагаться на обозначение levita, которое ему дает пояснение к третьей песне его поэмы, и conlevita, которое он применяет к своему «брату» Гозлину в предисловии, он был еще дьяконом, когда более чем через десять лет после осады окончательно завершил свою работу и представил её публике. В Сен-Жермен-де-Пре он обучался под строгим надзором Эмуэна, который, как кажется, не особенно высоко оценивал его достоинства. Однако он упорно продолжал работать. В своем предисловии он говорит о себе как о всецело предавшемся ученым занятиям. В хартии от 25 февраля 914 или 919 г. появляется некий Аббон, определяемый как надзиратель странноприимного дома аббатства Сен-Жермен (xenodochii custos monasterii Sancti Germani)[4]. Можно с вескими основаниями полагать, что это наш автор. Возвысившись до священства, он выделялся своей ученостью и красноречием и, в качестве изрядной компенсации за безразличие Эмуэна, заслужил уважение и доверие епископов Фулрада Парижского и Фротье (Фротериуса) из Пуатье, которые постарались, первый из них с особенной настойчивостью, составить сборник его проповедей. Так как Фулрад занимал свой пост с 921 по 927 гг., его красноречивый протеже должен был прожить по меньшей мере до 922 г. Кроме этого, у нас нет никаких доказательств, что он был жив и позже. Хотя мы не знаем год его кончины, присутствие священника Аббона в заупокойном поминании Сен-Жермен-де-Пре даёт нам, по крайней мере, её день - 9 марта[5].

Под названием Bella Parisiacae urbis (что должно буквально переводиться как «парижские войны», но скорее имеет точный эквивалент в выражении «битвы за Париж»[6]) его поэма объединяет три книги или песни, включающие соответственно 660, 618 и 115 стихов гекзаметром; но третья присутствует только ради круглого числа, чтобы воздать должное Троице; она содержит лишь моральные предписания, бывшие в ходу у клириков. Послание в прозе, адресованное монаху Гозлину, и отрывок из 22 стихов дактилем, посвященный Эмуэну, образуют преамбулу всего сочинения. Две первых песни охватывают период около одиннадцати лет с 24 ноября 885 г., дня прибытия датчан под стены Парижа, до осени 896 г. Начиная с 491-го стиха второй песни заканчивается главный рассказ; далее речь ведется только о победах, одержанных королем Эдом у Монфокона, в Аквитании и Оверни, и о последнем контрнаступлении варваров. По используемым оборотам и общему характеру эти последние страницы полностью отличны от предшествующих. Мы имеем дело не более чем с разновидностью анналов в стихах, заканчивающихся соображениями морального порядка. Хронология извилистая и местами даже ошибочная. Задаешься вопросом, не приложил ли Аббон эту добавку ко второй песне исключительно для того, чтобы придать ей почти такую же длину, как первой.