Читаем Весь пламень сердца онлайн бесплатно

Отец наш, Мирон Иванович Костриков, происходил из крестьян Глазовского уезда. Мать, Екатерина Кузьминична, — дочь крестьянина Уржумского уезда, еще в детстве переехала с родителями на жительство в Уржум. Отец матери, наш дедушка, Кузьма Николаевич Казанцев, занимался земледелием, но в поисках «счастья» выстроил в Уржуме на Полстоваловской улице дом и пускал за небольшую плату на ночлег приезжающих на базар крестьян. После смерти дедушки земля была сдана, так как обрабатывать ее стало некому.

Наш отец, Мирон Иванович, служил в то время в Уржумском лесничестве переписчиком, а потом лесником, Мать при жизни дедушки выполняла все сельскохозяйственные работы, а в свободное время шила одежду для семьи.

Долго и упорно наш отец пытался побороть нужду, но псе безуспешно. В поисках заработка, оставив семью, ушел Мирон Иванович на Урал, да так и не вернулся, пропал там без вести.

Когда ушел отец из дому, мама, оставшись без всяких средств к существованию, пошла искать заработок у богатых людей города, шила на дому у них белье, стирала, мыла полы. Нас, ребят, 4-летнего Сережу, старшую сестру Анну и младшую сестру Лизу, мать на целый день оставляла одних.

Навсегда запомнилась такая картина. Во второй половине дома, по соседству с нами, жила семья Самарцевых. У них было четверо детей: два мальчика — Ваня и Саня и две девочки — Нюра и Катя. Мать Самарцевых тоже уходила на работу, запирая в квартире своих ребят. Нам было скучно. Для сообщения с соседскими ребятами мы решили в стене над печкой проделать дыру. Началась работа. Сначала отбили штукатурку, а затем продолбили отверстие. Работа удалась на славу. Через отверстие не только можно было вести переговоры, но даже просунуть руку. К вечеру, к приходу матерей, «сооружение» закладывалось тряпьем, валенками, — словом, всем, что попадалось под руку. Соседки, придя после работы замерзшие, усталые, ложились на печи и вели через стенку разговоры. Однажды, начав беседу, они очень удивились, почему голоса так хорошо слышны. Наше «сооружение» было обнаружено.

От непосильной работы и простуды мама заболела туберкулезом и умерла в 1893 году. Ей было только 38 лет.

Сереже было тогда 7 лет.

Ярко запомнились нам, ребятам, последние слова матери. 11 декабря, рано утром, маме стало плохо. Ухаживавшая за ней соседка Матрена крикнула нам:

— Ребята, мать умирает!

Мы все трое прыгнули с полатей, прибежали в кухню, к постели матери. Поднялся плач, Мать собрала последние силы, сказала нам:

— Живите хорошо, честно, работайте, авось найдутся добрые люди, помогут вам встать на ноги.

К вечеру она умерла.

Последний год перед смертью матери, когда она уже не могла вставать с постели, к нам пришла бабушка, мать отца, Меланья Авдеевна Кострикова.

Безрадостна была жизнь бабушки. Рано она осталась круглой сиротой и была отдана на воспитание в бездетную семью. 16 лет ее выдали замуж в большую крестьянскую семью, в село Залазно бывшей Вятской губернии. Муж ее Иван Пантелеевич Костриков служил конторщиком у купца. С мужем Меланья Авдеевна прожила всего 6 лет. Его взяли на 25 лет в солдаты и отправили на Кавказ. Прослужив 6 лет, Иван Пантелеевич не выдержал жестокого николаевского режима и умер.

Бабушка Меланья Авдеевна пошла работать няней и всю жизнь нянчила барских детей.

Теперь, после смерти матери, мы, сироты, оказались на попечении 80-летней бабушки.

Бабушка была в отчаянии: что делать, как устроить жизнь, чтобы не послать нас по миру.

Бабушка получала за умершего мужа-солдата пенсию — тридцать шесть рублей в год да один рубль семьдесят пять копеек квартирных. В доме сдали внаем две квартиры. Но средств к жизни не хватало.

Белый хлеб для нас в детстве был лакомством. Много хорошего для нас делали наши соседки — Устинья Степановна Самарцева и Евдокия Ивановна Домнина. То припасут дров, то что-либо из пищи.

Была у нас коза Шимка. В летнее время она приносила нам много неприятностей: забегала на соседние крестьянские поля и огороды. Сергею приходилось ее разыскивать, а бабушке расплачиваться за потраву.

Нередко в нашем доме проливались слезы из-за медного бака, в котором держали воду, и самовара. В дом приходил полицейский и за недоимки уносил и медный бак и самовар. Соседки помогали бабушке выкупать забранные вещи, но через некоторое время эта история снова повторялась.

Нужда с каждым днем усиливалась. Бабушка плакала, ходила к бывшим своим «господам» просить совета, как ей быть, что предпринять. Сердобольные соседки советовали отдать всех троих в детский приют, Долго пришлось бабушке Меланье обивать пороги чиновников, кланяться членам благотворительного общества, просить их взять сирот в приют. Но «благодетели» ставили одно препятствие за другим: «дом», бабушка-пенсионерка, коза Шимка и даже неподходящий возраст детей.

Наконец члены благотворительного общества решили устроить одного Сергея. Ему шел восьмой год.

Тяжело было и бабушке и нам расставаться с Сергеем. Сережа плакал, просил бабушку оставить его дома, говорил, что он будет работать.

Все-таки бабушке удалось уговорить внука и отвести его в приют.

Приют находился на краю Воскресенской улицы, на крутом берегу реки Уржумки. Деревянный забор отгораживал его от остальных домов.

Долго Сергей не мог привыкнуть к унылой приютской жизни. Его тянуло домой к товарищам. В приюте младшим ребятам играть можно было только во дворе, где не было ни деревца, ни травы. Из двора ребят без воспитателей не выпускали.

Как в монастыре, утром, перед обедом и вечером всех ребят выстраивали в столовой на молитву. Каждую субботу, воскресенье и в праздничные дни воспитанников обязательно водили в церковь.

По воскресеньям на несколько часов Сережу отпускали домой. Он рассказывал об унылой жизни в приюте, о своих товарищах. И каждый раз уходил из дому со слезами.

К счастью, скрашивала жизнь Сергея воспитательница приюта Юлия Константиновна Глушкова. Сережа очень привязался к ней и после выхода из приюта многие годы не терял с ней связь.

Когда Сереже исполнилось 8 лет, он пошел в приходскую школу. Школьные годы почти не изменили его жизнь. Так же по звонку ребята вставали, умывались, молились, завтракали и шли вместе в школу. Приютских ребят «городские» сразу узнавали по костюму: рубашки у них были не с пуговицами у ворота, а с тесемочками. Приютские ребята старались держаться в школе вместе, чтобы в случае нападения «городских» коллективно защищаться. Сергей никогда не давал в обиду маленьких.

После обеда приютские ребята готовили уроки, потом учились переплетному делу, вязали чулки и шили. На час отпускали ребят погулять во двор.

Сколько раз Сергей, еще совсем маленьким, пробегал мимо старого домика на Полстоваловской, стараясь каждый раз заглянуть в окошко и подсмотреть, как живут эти странные, не похожие на уржумцев люди! А теперь он поднимается к ним на крыльцо как гость.

Из открытого окна было слышно, как кто-то играл на скрипке.

Сергей и Саня постучались.

— Открыто, — послышался чей-то голос. — ’Входите!

Они толкнули дверь, прошли через маленькие сени и очутились в комнате, где за столом, покрытым суровой скатертью, у самовара сидели трое. Четвертый стоял, повернувшись лицом к окну, и, слегка раскачиваясь, играл на скрипке.

— Это и есть Мавромати, — шепнул Саня, кивнув головой на скрипача, и тотчас же громко сказал: — Добрый вечер, Дмитрий Спиридонович! Я к вам с товарищем зашел.

Мавромати, не отрывая подбородка от скрипки, улыбнулся ему и ответил:

— А, Саня! Ну садись, я сейчас доиграю.

Со стула поднялся высокий широкоплечий человек с белокурыми кудрявыми волосами.

— Будем знакомы. Франц Спруде, — представился он и крепко пожал мальчикам руки.

— Христофор Спруде, — сказал другой человек, тоже светловолосый, но с бородкой. Это был старший брат Франца.

Молодая стриженая женщина, панна Мария, налила гостям по стакану чаю и подвинула к ним тарелку с баранками. «Бедно живут», — подумал Сергей, оглядевшись по сторонам.

В комнате не было никакой мебели, кроме трех узких кроватей вдоль стен. На самодельных деревянных полках лежало много книг. В простенке висел портрет Пушкина, нарисованный тушью.

— Что это ты, Дмитрий, сегодня играл? — спросила женщина, когда Мавромати опустил скрипку.

— Поэму Фибиха.

— А я думал, опять упражнение, — засмеялся старший Спруде, показывая крупные белые зубы.

— Если бы гаммы, я бы давно убежал, — отозвался Спруде-младший.

Не обращая внимания на их шутки, Мавромати присел к столу и, отхлебывая чай, спросил Саню;

— Как успехи? По тригонометрии подогнал?

— Чего теперь подгонять, — сказал Саня. — Я уже реальное окончил.

— Ну, поздравляю. А товарищ твой где учится?

— В Казани, в низшем техническом училище, — ответил Сергей.

— В Казани?

Тут разговор оживился. Ссыльные стали расспрашивать Сергея про училище, про город, про казанские новости.

Скоро вернулся с рыбной ловли рабочий Зоткин. Он принес и поставил перед панной Марией ведро, в котором трепыхалась рыба.

— Завтра у нас будет рыбная уха, — весело сказал Франц Спруде и потер руки.

— Уха не бывает из телят, — поправил его Христофор Спруде, — она всегда рыбная. Пора выучить русский язык.

Все засмеялись, а громче всех — Франц Спруде. «Хороший народ, веселый», — подумал Сергей.

Он уже чувствовал себя здесь как дома. Ему хотелось разговаривать, шутить, и было интересно слушать других. Саня смотрел на него с удивлением и молча пил чай.

«Ишь ты, какой разговорчивый стал!» — думал он.

Ушли Сергей и Саня от крамольников поздно, когда уже совсем стемнело.

— Заходите к нам часто, — приглашал их Франц Спруде.

— Забегайте, забегайте, ребятки, — ласково сказал Зоткин.

Возвращаясь от ссыльных, Сергей всю дорогу насвистывал что-то веселое, а рядом с ним вышагивал хмурый, чем-то недовольный Саня.

Дома они быстро поужинали и пошли спать в амбар, где Саня всегда жил летом, приезжая на каникулы.

Саня зажег свечку, подсел к столу и принялся читать какую-то книгу.

— Ты это что читаешь? — спросил Сергей.

— А ну тебя, — отмахнулся Саня.

Лицо у него было нахмуренное.

— Ты чего надулся?

— Отстань!

Но через минуту Саня сам заговорил с Сергеем и открыл ему свою обиду.

Как же это так? Ему, Сане, своему товарищу, Сергей не рассказал о Казани ровно ничего, а у ссыльных разговорился так, что и удержу не было.

— Да брось ты, Саня, я просто не успел еще… Погоди, ночь длинная, я тебе много чего расскажу, — успокоил Сергей друга.

Когда приятели улеглись и погасили свечку, Сергей начал, позевывая, рассказывать про свою жизнь и учение в Казани.

— А в Казани «Андрея Кожухова» читают? — спросил вдруг Саня.

Сергей впервые слышал об этой книге.

— А про что там?

— Про революционеров. Интересная книжка! Я ее всю прочел, хоть мне ее только на одну ночь дали. Она запрещенная. У нас в реальном ее потихоньку друг другу передавали.

— А где бы эту книжку достать? — встрепенулся Сергей. — О чем там говорится?

Саня начал рассказывать. Рассказывал он не спеша и очень подробно, но в самых интересных местах, как назло, надолго умолкал, словно что-то припоминая.

— А дальше-то, дальше! — нетерпеливо толкал Сергей товарища в бок.

Наконец, Саня кончил свой рассказ. Несколько минут в амбаре было тихо. Только слышно было, как в темных углах возятся и пищат мыши. Саня начал уже дремать, как вдруг Сергей приподнялся и, облокотившись на подушку, вполголоса сказал:

— Повесили, значит… Слушай, Саня, а товарищи у Андрея остались?

— Остались, — ответил Саня спросонья.

Через три дня приятели снова отправились к ссыльным.

— Дайте мне, пожалуйста, что-нибудь почитать, — попросил Сергей у старшего Спруде чуть не с первых же слов.

Христофор подумал минуту, пристально посмотрел на Сергея и сказал:

— Хорошо.

Он дал ему номер «Искры», сложенный вчетверо и, видно, много раз читанный. Это была первая нелегальная газета, которую Сергей держал в руках.

— Почитайте, почитайте. Только осторожно, чтобы никто ее у вас не увидел. На одну ночь даю, — сказал Спруде.

После этого Сергею уже не сиделось в гостях. Хотелось поскорей вернуться домой и прочесть «Искру». Он вскочил и стал прощаться с хозяевами, а газету спрятал под рубашку. Не успели мальчики дойти до третьего дома, как Саня начал торопить Сергея.

— Говорили же тебе, что надо быть осторожнее, — шептал он товарищу на ухо. — Скорее!.. Идем скорее!

— А ты не шепчи и не беги, если не хочешь, чтобы нас заметили, — отвечал Сергей. — Да и чего ты зря беспокоишься? Улица ведь пустая!

И верно, улица была пуста. Накрапывал дождик, и поэтому на скамеечках у ворот не беседовали в этот вечер жители Полстоваловской.

Но Саня шел и все время прислушивался и оглядывался по сторонам.