Читаем Российская национальная идея и внешняя политика. Мифы и реальности. онлайн бесплатно

Пожалуй, трудно найти пример, который бы лучше, чем Россия, подтверждал известное изречение «география — это судьба наций». Ее географическое положение срединной земли между Европой и Азией или «хартленда» Евразии на протяжении всего последнего тысячелетия оказывало мощное влияние на ее геополитическую эволюцию, внутреннее развитие и внешнюю политику.

Восприняв западную цивилизацию через христианство, культуру, формы государственности, Россия всегда оставалась самой отдаленной частью Европы и, всегда проявляя живейший интерес к европейским событиям и принимая в них активное участие, никогда не была по-настоящему интегрирована в ее экономическую и политическую жизнь. Еще в меньшей степени Россия стала частью Азии — и политически, и экономически, не говоря уже о культуре, хотя географически расширялась главным образом на восток, до далеких берегов Тихого океана, так что 80 % ее территорий расположены за Уралом. Всегда и во всех отношениях тяготевшая к Европе, Россия немало страдала от конфликтов и политических неурядиц, исходивших с европейского направления. И в свою очередь сама она нередко приносила нелегкие испытания менее крупным славянским нациям на западе и мусульманским народам на юге и юго-востоке.

Противоречивая и в высшей степени трагическая история России создала благоприятную почву для мифов, психологических комплексов, идеологических и политических заблуждений относительно специфики России, уникальности ее пути развития и своеобразной системы ценностей, особой миссии в мире, — всего, что являлось предметом бесконечных споров в России и за ее пределами в течение последних почти двухсот лет.

Эти дискуссии вполне естественно стали гораздо более острыми и политически ангажированными в последнее десятилетие, после краха Советского Союза и всей коммунистической системы. Вновь, как в конце XV века, в начале XVII и начале XX веков Россия находится в поиске своей новой экономической и политической системы, геополитического контура, идеологии и национальной идентичности, старается определить будущих противников и союзников за рубежом.

Данная статья ни в малейшей мере не претендует на то, чтобы стать последним словом в этом историческом споре, принимавшем то академический, то острополитический характер на протяжении двух веков. Автор не пытается охватить все историческое измерение или всю эволюцию России как нации. Его задача — затронуть лишь некоторые вопросы взаимодействия между внутренним развитием России и ее внешней политикой и стратегией безопасности, а также рассмотреть их влияние на некоторые проблемы современных отношений Москвы со своими ближайшими и отдаленными соседями. Вполне вероятно, что эта статья вызовет возражения, желание высказать другие точки зрения на данный предмет, и тем самым — хотелось бы надеяться — послужит развитию просвещенной дискуссии по столь серьезному вопросу.

Интересно, что, может быть, впервые в новейшей истории существует удивительное единодушие среди наиболее консервативных и западных, и российских политиков относительно места России в мире и ее внешнеполитических устремлений. В частности, выдающийся политический деятель и мыслитель современности Генри Киссинджер пишет: «На всем протяжении своей драматической истории Россия маршировала под бой совсем иного барабана, чем остальной западный мир. У нее никогда не было независимой церкви; мимо нее прошли Реформация, Просвещение, эпоха великих географических открытий, современная рыночная экономика… Даже искренние реформаторы могут видеть в традиционном русском национализме объединяющую силу для достижения своих целей. А национализм в России исторически был миссионерским и имперским. Психологи могут спорить, было ли причиной этого глубоко укоренившееся ощущение опасности или врожденная агрессивность. Для жертв российской экспансии это различие чисто теоретическое. В России демократизация совсем не обязательно идет рука об руку со сдержанностью во внешней политике. Вот почему утверждение, что мир будет гарантирован в первую очередь внутренними российскими реформами, находит мало сторонников в Восточной Европе, Скандинавии или Китае, и почему Польша, Чешская Республика, Словакия и Венгрия так стремятся присоединиться к Атлантическому альянсу».[1]

С российской стороны вице-спикер Государственной Думы Сергей Бабурин, политик-интеллектуал нового поколения и один из видных сторонников жесткой линии, рассматривает эту тему под своим углом зрения: «Идея развития Русской земли и как территории и как государства определяла внешнюю и внутреннюю политику России на протяжении нескольких веков…Эта идея лежала в основе политической доктрины „Москва — третий Рим“, была и остается стержнем современного русского национального самосознания…Рассматривая территорию как один из основных признаков любого государства, следует подчеркнуть, что трагедия 1991 года заключается не только в том, что некоторые внутренние административные границы стали государственными. Главное состоит в том, что страна Россия, носившая в XX в. имя Советский Союз, единый организм, единая культура, единая цивилизация оказались разорванными на несколько частей».[2]

В основе подобных взглядов лежит вера в то, что существуют некие качества, исконно присущие русскому национальному бытию, общественной организации и психологии, которые ощутимо детерминируют и ее внутренний строй и внешнюю политику, как бы ее ни называли: «империалистической экспансией» или «священной миссией». Эти качества воспринимаются как постоянные, у которых в Российской Империи, Советском Союзе или нынешней Российской Федерации менялись только идеологическая оболочка или политическое обоснование.

Утверждают, в частности, что западная свободная рыночная экономика, частная собственность и индивидуалистическая забота о собственных интересах как двигатели экономического процветания чужды россиянам, предпочитающим коллективный труд, общинную или государственную собственность (прежде всего на землю), более или менее равное распределение богатства с благотворительностью как средством сглаживания неравенства; что в противоположность западному материализму в России существует примат духовных ценностей, самопожертвование, достоинство в бедности, вечные поиски смысла жизни и нескончаемый спор со своей совестью, которые воспринимаются как более важные, чем экономическое благосостояние и немудреный душевный покой. Россия ассоциируется не с политическим плюрализмом, демократией, разделением властей, а с подавляющей властью государства, опирающегося на огромную военную мощь и возглавляемого авторитетным и мудрым владыкой, который руководствуется не законами, а совестью и разумом.

Предполагается, далее, что россияне, в отличие от гражданского общества, честной конкуренции и самоуправления Запада, живут общинной мудростью и согласием, препоручая осуществление своей воли высшим властям и извечно уповая на «строгого, но справедливого царя», которому прощается все (кроме мягкотелости) за огромную ответственность, которую он несет перед Россией и всем миром по реализации «русской идеи». Вместо того, чтобы прагматично приспосабливаться к несовершенству этого мира и максимально использовать предоставляемые им возможности для своего процветания, россияне верят в особую миссию человека и народа и беззаветный патриотизм, — будь то во имя мирового коммунизма или утверждения «русской идеи», — и эта высшая миссия оправдывает любые жертвы, самоотречение, забвение норм права и гуманизма ради ее осуществления.[3]

«Православие, самодержавие, народность» — традиционная триада так называемой «русской идеи». В царской России она прямо внедрялась на протяжении веков, в течение 70 лет XX столетия она опосредованно пронизывала советский коммунизм, и сегодня ее вновь используют для утверждения «особого пути» развития посткоммунистической России. Этот путь, надо полагать, должен принципиально отличаться от западных моделей рыночной экономики, демократии и идеологического плюрализма и который не допускает никакой интеграции в экономическую и политическую систему передовых стран мира.[4]

Рассуждения на эту тему политиков, государственных деятелей, философов и историков прошлого и настоящего можно приводить до бесконечности. Но достаточно процитировать еще одно высказывание относительно молодого и отнюдь не крайне консервативного, а вполне умеренного эксперта — Сергея Кортунова. То, что он профессионал «призыва нового политического мышления» конца 80-х годов и занимает пост в нынешней президентской администрации, — говорит о многом в части эволюции взглядов новой российской политической элиты за последние годы. «К концу XIX века Россия вобрала в себя всех желающих объединиться под своей эгидой и оставалась всегда открытой для того, чтобы принять другие малые и большие народы и этносы, — пишет он. — Она никогда не объединяла их насильственным путем. Более того, и в XIX, и в XX веках она фактически превратилась в донора для целых субконтинентов. При этом русская душа всегда оставалась свободной. Она избежала порабощения всякого рода догматизмом или утилитаризмом. Этой душе всегда оставались доступны образы, накопленные всеми предшествующими поколениями, а также долгосрочные видения дальнейшего развития цивилизации…Она демонстрировала тем самым единство души человечества, являла собой как бы прообраз этой единой души».[5]

Суть «русской идеи» и ее внешнеполитическая проекция отчетливо выражены в приведенных выше рассуждениях о русском национальном характере (кстати в них, к сожалению, почти не оставлено хороших черт характера на долю других народов мира). Это в основе своей — идея власти России над другими славянскими и неславянскими этносами, в той или иной мере входившими в «естественные границы» поздней Российской Империи и Советского Союза, а также ее политического доминирования над «внешней оболочкой» этого ядра — непосредственно прилегающими зонами Восточной и Центральной Европы, Малой и Южной Азии, Монголии и Дальнего Востока.

Ключевой момент в том, что это прямое правление и геополитическое доминирование не обосновываются привлекательностью примера экономического процветания или политической свободы российского народа. Они скорее объясняются метафизическими достоинствами — русским духовным превосходством и универсальностью, которые должны априори приниматься как дар Божий всеми народами, оказавшимися в этих владениях.

Эти исконные ценности ставятся выше экономической или политической организации общества. Именно они определяют ее вторичные формы, соответствующие русскому «особому пути», будь то царская триада: «православие, самодержавие, народность» или ленинско-сталинская — коммунизм, руководящая роль партии и советская власть. Более того, эти «особые формы» организации общества необходимы, поскольку при иных ее принципах не все другие народы и даже не все социальные группы среди самих русских были бы готовы легко принять или хотя бы понять эти сакраментальные духовные ценности (и еще менее — увязать их с образом жизни российской/советской правящей элиты, отнюдь не чуждой материальных благ западной цивилизации, несмотря на декларируемую верность «русской идее» в той или иной форме).

Соответственно, «внешняя оболочка» сферы господства за рубежами страны нужна для того, чтобы гарантировать неприкосновенность ядра. Подобным же образом предполагается, что необходимо всеми доступными средствами противостоять любым не входящим в эту сферу нациям или союзам на западе, юге или востоке, которые могут создать опасность для подобного устройства, создавая соблазны материального, политического или идеологического характера. Сохранение барьеров и противодействие широким внешним контактам, не говоря уже об интеграции с «потусторонним» миром, — условие sine qua non выживания «русской идеи» и ее институциональной основы.

Нет сомнения, что от подобной философии нельзя просто отмахнуться. История России и приобретенный в последние годы неоднозначный опыт введения рыночной экономики и демократии при строительстве «стратегического партнерства» с США и Западной Европой, — все это занимает заметное место в спорах вокруг данного предмета и вопроса о том, какова должна быть в дальнейшем российская внешняя политика и стратегия безопасности. Хотя углубленный анализ истории России и происхождения «русской идеи» выходит далеко за пределы настоящей статьи, высказать некоторые соображения необходимо, тем более, что упомянутая философия отчетливо показывает взаимодействие российского/советского внутреннего режима и внешней политики. Сегодня она широко обсуждается в контексте политики России в отношении бывших советских республик, ее отношений с Западом и со своими соседями в Азии, выбора партнеров за рубежом и восприятия возможных угроз и противников.