Читаем Нежность к ревущему зверю онлайн бесплатно
А.Бахвалов
Нежность к ревущему зверю
Предисловие
Завоевание человеком неба никогда не опиралось на исчерпывающие знания о законах полета. Но это не останавливало тех, кто посвящал себя пятому океану. Таков человек, и здесь его величие, трагедия и красота.
На стыке самолетных систем и полета стоит человек. И если "звуковой барьер" в недалеком прошлом доставил массу самых разных неприятностей авиационному миру, то проблемы управляемости современного самолета в первую очередь напомнили о возможностях человека за штурвалом.
Не случайно именно этот конфликт определяет развитие событий в романе Александра Бахвалова.
"Нежность к ревущему зверю" - одна из немногих книг, со столь завидной глубиной отображающая непростую взаимозависимость человека и его профессии.
Главный герой книги - летчик-испытатель Алексей Лютров - привлечет читателя правдивостью своего внутреннего мира, духовным богатством, честностью - главными приметами облика нашего современника. Любовь героя к своей профессии глубоко осознана, труд привлекает его не только сам по себе, но как социальная категория, как историческая необходимость споспешествовать промышленному процветанию Родины. Как бы ни была трудна и опасна его работа, как бы ни настораживали неизбежные побочные следствия "машинизированной цивилизации", нам не дано иного пути сохранить, сберечь главное наше достояние - завоевание человеческого духа на пути к грядущему золотому веку мира - коммунизму.
Таково духовное кредо героя романа летчика-испытателя Алексея Лютрова.
Персонажи книги, описание событий, летные происшествия - все это отмечено верностью характеристик, точностью и глубиной обрисовки поведения действующих лиц в изображаемых обстоятельствах.
Э. Елян, Герой Советского Союза, заслуженный летчик-испытатель СССР.
1
Если на ветровом стекле не вспыхивают, колюче мерцая огненными ежами, фары встречных автомобилей, путь от города до аэродрома становится отдыхом. Утекающая под капот "Волги" дорога, едва видимая глухомань осинника по сторонам и пчелиное жужжание работяги-движка настраивают так, словно все, что связывает тебя с миром, осталось позади. Ты - нигде. Между тем, что было, и тем, что будет.
Лютров вспоминает попутчиков, которых нередко сажает к себе в машину по дороге на аэродром. Они тоже как-то сразу проникаются состоянием отрешенности, становятся откровеннее. Может быть, существует некое непознанное свойство скорости, влияющее на расположение людей друг к другу?
На этот раз попутчиков не будет, он слишком поздно выехал из дому. А жаль. Лютрову нравился здешний говор, речь старожилов дальних деревень. Нигде больше не говорят с такой напевной интонацией, такими речитативно закругленными фразами. Хоть в шапку собирай. Как-то он сказал об этом деду, которого подвозил к попутной деревушке.
- Верно, сынок, - весело - важно согласился дед, - наш мужик лепит слово ловчее других, душой, значит, речист. Дед помолчал, улыбнулся.
- А вот мой свояк, тот все больше иностранно слово к себе приваживает. От ума, значит. А как его привадишь? Ить все одно приблудный пес, не ращенный... Другое дело - обозвать кого таким словом, это да. Чего оно там значит, хрен с ним, важно, как его в деревне обозначили да к кому присобачили... Свояка-то мальчишки "хобием" прозвали. Умора...
Занятный был дед. Борода ухоженная, волосок к волоску, глаза лукавят, на щеке кокетливой соринкой девичья родинка.
И поговорить не дурак. Лютров заочно перезнакомился со всей дедовой родней, со всеми добрыми и недобрыми людьми неведомой деревушки Сутоково. Но, заметно. было, рассказывал старик не от душевного беспокойства, а словно бы только для того, чтобы выведать мнение Лютрова, проверить на нем всякий свой вывод.
- Верно говорю?
- Не силен я, отец, в крестьянской науке.
- Понимаю, - снисходительно отозвался дед. - Это я так. Интересно, как ты думаешь, есть в тебе какое-то угодье, рядом с тобой полегше дышать... Хотя сразу-то я и не разглядел тебя, парень. Больно здоров ты.
Старик говорил правду. Когда человек, подобно Лютрову, велик ростом, остальные внешние приметы его как бы стушевываются, отступают на второй план, да и привлекательность не слишком подвижного смуглого липа Лютрова требовала разгадки; не всякий случайный знакомый успевал заметить, с каким постигающим вниманием разглядывал или слушал людей Лютров. Во взгляде его темно-серых глаз в русых ресницах угадывалась ничем не обеспокоенная цельность внутренней жизни - очень привлекательная черта для людей, не уверенных в себе, робких, слабых и таких, как этот старик, - душевно общительных.
Когда Лютров остановил машину у большого щита с надписью "Берегите птиц и зверей", дед удовлетворительно заключил:
- Славно докатили. Сколько те за проезд?
- Будете богаче меня, тогда и расплатитесь.
- Ишь ты, богаче... Не дождешься, брат.
Придерживая приоткрытую дверцу, он спустил ногу на землю, но не вышел, а повернулся к Лютрову и с достоинством поблагодарил:
- Ну, спасибо, уважил.
Вспомнив этого попутчика, Лютров пожалел, что поздно выехал; за полтора часа езды он не встретил на дороге ни души, а впереди еще половина пути.
Ребята из экипажа предпочитают жить в гостинице в перерывах между полетами, а не мотаться в город и обратно, вроде своего командира. И теперь спят, наверное. Или играют в преферанс.
Впрочем, штурман Саетгиреев наверняка или спит, или скучает по своей жене-музыкантше. Если двигателисты не продлят ресурс своим изделиям на "С-44", то завтра они сделают последний полет перед заменой всех четырех двигателей, и тогда Саетгиреев сможет погостить недельку-другую дома.
Полеты на этой большой машине, связанные с освоением новых навигационных систем, длятся весь апрель, и почти все это время больше всех занят штурман. Через два-три полета в экипаж присылают нового стажера-оператора, чтобы Саетгиреев ознакомил его с навигационным комплексом. Если не считать нескольких опытных агрегатов, установленных на двигателях, да хозяйства Саетгиреева, то "С-44" можно считать обычной серийной машиной, и для экипажа это скорее рейсовые, чем испытательные полеты. Лютров со вторым летчиком, подменяя друг друга, всегда находят время отдохнуть, откинувшись на сиденье катапультного кресла. Впрочем, завтра и Саетгирееву будет полегче, ему поставили новый локатор, с которым нужно как следует освоиться одному, без стажера. Ему для этого достаточно одного полета. Отличный навигатор. Спроси, в любую минуту скажет, огни какого городка под самолетом. Все небесные пути ему так же знакомы, как Лютрову вот эта междугородняя магистраль до поворота на приаэродромный городок. А там, на узкой бетонке, уже и машин не встретишь. Разве что кошек да собак. Но еще задолго до поворота в ста метрах от автостанции появится холмистое возвышение, приметное желтой раной песчаного карьера. По ту сторону холма, на отлогом спуске к реке, немногим больше трех месяцев назад разбился опытный самолет "С-14"...
При слабом свете приборных ламп вишневые чехлы сидений "Волги" кажутся черными. Тускло лоснится брошенная рядом на сиденье кожаная куртка. Под ней должны быть сигареты. Не глядя, Лютров нащупывает скользкую пачку, закуривает и приспускает окошко дверцы.
Дохнуло по-летнему теплой ночью, прелыми запахами леса. Осинник вот-вот обрядится в листву, зашумит, заговорит птичьими голосами, а давно ли сошел снег?..
Он еще белел в оврагах и на затененных скатах холмов, когда Лютров второй раз побывал на месте катастрофы "С-14" с номером "7" на фюзеляже. Машину так и называли "семеркой".
За все годы работы на фирме он не помнил катастрофы с таким исходом, хоть никогда за всю историю авиации не создавалось так много экспериментальных машин, как в это время, никогда столь многое не зависело от работы летчиков-испытателей.
Никто из экипажа не успел покинуть самолет, да и не мог. Погибли все четверо: Георгий Димов, сильный, стройный, как гимнаст; Саша Миронов, рыжеголовый, ото лба до плеч усеянный веснушками, не покидавшими его со школьных лет, как и незамутненная доверчивость к людям, отзывчивость на веселье; Сергей Санин, невозмутимо добродушный, с выразительной усмешкой большого подвижного рта, и Миша Терской, стеснительный юноша, красневший от анекдотов своего коллеги Кости Карауша, и даже - когда ему звонила мама, воспитанная и совсем еще молодая женщина... Летчики, штурман, радист.
Обходя по краю глубокую ямину, Лютров ступал по темным плешинам обгоревшей земли и живо вспоминал бесноватые лохмы огня, хлопающего на ветру рваными полотнищами: приглаженный метелью снег, усыпанный сажей в направлении ветра; стекающий в овраг керосин, слизавший сугробы с легкостью кипящей лавы, и в дыму над ним цепкие шлейфы пламени.
Все четверо. Так ему и сказали, когда он выбрался из кабины "С-04" и, как был, в высотном костюме, поднялся в диспетчерскую узнать, почему запретили вылет. Он глядел на лица ребят и чувствовал, как ощущение пустоты и нереальности обволакивает его сознание. Он не только не верил услышанному, но и не понимал, он оглох, как от собственной смерти... "Нет, там все не так, они не знают и говорят первое, что услышали... Сейчас сейчас все изменится, обернется по-другому, нужно только переждать, как это бывало в детском сне, и тогда все сгинет..."
Но это была явь. Та простота смерти, которая ввергает живых разом в опустошенность, где у же ничего нет - ни горя, ни мук, а только бессилие, слабость и глухая тоска...
Над аэродромом нависла давящая тишина, и в этой тишине торопливо, один за другим, стартовали вертолеты. Неуклюжее на вид вращение лопастей медлительных машин рождало мысли о предательской настороженности чрева механизмов к ошибкам людей.
Он не мог ждать, он должен был сам узнать, как и что там теперь, там, где горела "семерка"... Как будто узнать - значит найти выход, когда выхода нет.
И Лютров полетел к этим холмам, опоясанным сизой излучиной большой реки, глядел на черный дым с высоты двухсот метров и вспоминал утренние рукопожатия ребят, их недолгие сборы, сдержанную радость на лице Жоры Димова, впервые назначенного ведущим летчиком на опытную машину,
"Семерка" еще осенью была испытана на все строгие режимы. Сначала ее вел Долотов, потом Боровский. Ничто как будто не мешало отработанной методике испытаний. Рулежка, первый вылет, доводка двигателей, освоение специфики управления, аэродинамические испытания на устойчивость в различных полетных условиях, в том числе на предельно малых скоростях и максимально допустимых углах атаки к встречному полету - так называемые большие углы. Машина испытывалась при максимальном скоростном напоре на малых высотах и при максимальных скоростях на оптимальных высотах. Из нескольких опытных "С-14" "семерка" первой вышла за звук, первой прошла по мукам самолетных испытаний, проведенных Борисом Долотовым. На вопросы ребят о самолете немногословный Долотов отвечал: "Хорошая машина. Строгая". "Семерку" готовили к полетам целевого назначения. Димову осталось закончить отработку пусковых систем - сделать несколько полетов в зону с оранжевыми сигарами ракет на пилонах под крыльями, а затем отправляться в командировку.
Уцелевшая в бронированном контейнере магнитофонная нить с записью голоса штурмана и отмеченные самописцами перегрузки подсказали аварийной комиссии, что невероятное - просто, так непростительно просто, что недостойно значиться рядом с жизнью и смертью.
Но так казалось на земле... Когда машина с полетным весом более ста тонн принимается за дельфиньи пляски в воздухе, именуемые раскачкой, из кабины самолета, вошедшего в эти непокорные рукам летчика колебания, все выглядит иначе. Возникновение раскачки в так называемой зоне наибольших ошибок управления не только не было загадкой, но и предупреждалось установленными на "С-14" самодействующими механизмами - демпферами, автоматически парирующими самовозникающие изменения угла атаки. Но те же колебания летчик не в состоянии погасить своими руками, потому что слишком длинен по времени путь "человек - рули", потому что наиболее быстро и полноценно машина слушается их при главных, характерных для нее режимах полета... А демпфера, включаясь в работу всякий раз, когда штурвал замирал в руках Димова, еще более усугубляли положение... В других условиях все было бы иначе, но самолет не ходит за ручкой одинаково во всех полетных режимах, и зоной наибольших ошибок управления для "С-14" остаются взлетно-посадочные скорости, здесь машина особенно "строга"...
Они едва взлетели, магнитофон успел записать всего несколько фраз, продиктованных Саниным по обязанности штурмана:
- Скорость триста пятьдесят... Скорость четыреста... После недолгой паузы удивленный вопрос: - Куда ты тянешь?
Неясные щелчки, треск, судорожный вздох; как если бы человек хотел, но так и не смог ничего сказать. И опять голос Санина: - Жора, куда ты тянешь? Ему никто не ответил.
- Куда ты тянешь? - крикнул Сергей в последний раз и звонко выругался.
Магнитофонная нить не выдала больше ни звука. Острые всплески на ленте самописца легко расшифровали слова Санина: "семерка" развалилась в воздухе от перегрузок, превысивших предельные величины в несколько раз.
Все происшедшее от взлета до падения уложилось в считанные минуты и в представлении Лютрова выглядело так.
В трехстах метрах от земли, когда убрались закрылки и вслед за колесами шасси захлопнулись створки гондол, вертикальный порыв воздуха задирает самолет кверху - кабрирующий момент. Рефлекторным движением штурвал от себя - Димов привычно парирует нежелательное увеличение угла атаки, пытается вернуть машину к нормальному углу набора высоты. Летчика нервирует непослушание самолета, и он все дальше оттает штурвал. Но скорость мала, реакция "семерки" на отклонение рулей запаздывает, на мгновение кажется, что самолет не управляем. Но вот он поворачивается к земле, тревога отхлынула, чтобы тут же вернуться снова: линия горизонта пересекла стекла кабины и метнулась в небо! Теперь штурвал на себя, еще, еще!.. Но самолет несется вниз, как завороженный. И, кажется, проходит не пять, а тысяча секунд, пока руки переведут машину из пике в набор высоты, сопровождая переход угрожающими перегрузками... Вверх!.. Вниз!.. Вверх!.. И машина не выдерживает.
